Анатолий Петрович даже задохнулся, но Виля продолжал как ни в чем не бывало:
— Нам бы следовало перенять хороший обычай древнего народа майя. У них историка, который извращал факты, карали смертной казнью. Ну смертная казнь, может, слишком, но историк, который вчера писал одно, а сегодня — другое, должен по меньшей мере подать в отставку.
— А от физика вы не требуете, чтобы он подавал в отставку в таких случаях? Или от биолога? История, как и другие науки, развивается, овладевает новыми фактами и, естественно, дает им иные оценки.
Между Вилей и Анатолием Петровичем начался разговор о способах оценки достоверности исторических фактов, который вскоре перешел в спор о значении отдельных событий и периодов в истории.
— Если представить себе, что высота Московского университета обозначает возраст мира, — говорил Анатолий Петрович, — то общая продолжительность существования человечества будет равна только толщине десятикопеечной монеты. А время, когда человечество живет в условиях цивилизации, займет всего толщину странички из книги.
— Но если представить себе скорость, с какой происходят изменения в человеческом обществе, — возражал Виля, — то переход от рабовладельческого общества к феодальному — четыре столетия — будет скоростью пешехода. Чтоб развить капитализм, ушло меньше двух веков — это уже получится почти велосипедист. А социализма люди достигли меньше чем за полстолетия. Как на мотоцикле.
— И вы полагаете, что дойдет до скорости ракет? С атомными боеголовками? — прищурился Анатолий Петрович.
— Нет. Не полагаю. Но атомные боеголовки заставят многих задуматься о будущем и сделать правильные выводы.
После этого они стали размахивать цитатами, как первобытные люди каменными топорами. То и дело мелькали имена Леонардо да Винчи, Свифта, Бетховена, Ньютона, Эйнштейна, Маркса, Энгельса, Пушкина, Пастернака…
А мне пришло в голову такое, о чем я прежде как-то не задумывался. Я все увидел, словно с горы. Будь я художником, то нарисовал бы совсем другой мост. На нем тоже не было бы перил, но вместо перил, держась за руки, стояли бы люди. Они бы ограждали идущих. Эти люди — Джордано Бруно и Свифт, Леонардо да Винчи и Ньютон, Шевченко, и Байрон, и Пушкин, Ломоносов и Эйнштейн, Пугачев, и Маркс, и Ленин, и герои всех освободительных войн, и все те, чьи имена остались в доброй памяти людей, и те, чьи взлеты и падения забыты. Все они трудились и гибли за свое дело для того, чтобы мы вступили в светлое и хорошее будущее. Ничего они с собой в могилу не взяли. Будущему они посвящали лучшие достижения своей мысли, своих чувств, своего творчества. Даже пещерный человек, наверное, стремился оставить потомкам лучший мир, чем тот, который он сам получил в наследство. Если бы это было не так, то современный человек не мог бы стать таким, какой он есть.
А раз будущее человечества за коммунизмом, то именно мы — их прямые наследники. Наследники — совсем не значит во всем равные тем, кто оставил наследство. Но и не «славних прадідів великих правнуки погані».[12]
Вот Виля снова ораторствует против этой формулировки, в которой говорилось о людях как о винтиках. И все же человеческое общество представляет собой какой-то сложный организм, где каждый человек, ну, пусть не винтик, если это слово кажется Виле таким унизительным… Но все равно человек часть этого организма, деталь этой машины.
А Анатолий Петрович часто повторяет: «Простой человек то, простой человек это». Но кто он, «простой человек»? Почему он «простой»? Потому что не занимает важного положения? Но по Конституции все равны. Потому что недостаточно образован? Это совсем чушь. Учатся все, кому охота. И рабочих или колхозников, которые по уровню своего развития ничуть не ниже инженеров или врачей, сколько угодно. Это понятно всякому… Потому что небогат? Или не имеет знатного происхождения? Но в наших условиях богатство и тем более происхождение немногого стоят.
Так кто же он, этот «простой человек»? «Простой советский человек», ради которого столько людей трудились и умирали? Сгорали на кострах и падали от пуль, писали книги и сочиняли симфонии, чтобы он, этот человек, жил в мире справедливом и добром, в мире, за которым будущее…
По телевизору показывали швейную фабрику. Корреспондентка — модно одетая и красиво причесанная девушка — говорила пожилой швее, которая почему-то была в белом халате, как у врача: