А затем неспешным шагом отправиться в облюбованное подземелье, где Удод забирал награбленное и через некоторое время отдавал подельникам их часть добычи уже деньгами. Исключений из правил не было. Даже когда у одного приезжего купца удалось стащить мешок — целый мешок! — листьев желтого лотоса, главарь забрал почти все, оставив мальчишкам только по несколько листиков. И те, втихомолку понося своего предводителя и призывая на его голову все возможные беды, вынуждены были покупать вожделенное зелье у торговцев. Может быть, те самые листья, что за пару дней до этого держали в своих руках.
Однако никому даже в голову не приходило укрыть часть добычи. Бывало, конечно, всякое: иногда кому-то не везло — его хватали стражники, но в таких случаях пойманному следовало моментально избавиться от ворованного и молчать о сотоварищах. Отвесив пару затрещин за то, что шатается ночью, стражники пойманного мальчишку обычно отпускали, ну а, в крайнем случае, поутру Удод посылал кого-нибудь выкупить бедолагу.
Обмануть главаря под предлогом, что, мол, попался стражникам, а тем временем припрятать свой улов, никто и не пытался после случая с Рахманкулом. Видимо, главарь имел своего человека среди стражников, и тот сообщал парню обо всех ночных происшествиях — труп хитреца Рахманкула нашли через несколько дней в одном из заброшенных храмов.
Поговаривали, что Удод каким-то образом свел знакомство и с Одноглазым, атаманом самой крупной шайки Майрана. Эта связь, если она на самом деле существовала, давала ловкому парню немалые возможности и такую власть, что у мальчишек просто дух перехватывало. Потому-то они и не смели, не только обманывать, но даже перечить своему предводителю, опасаясь разделить участь незадачливого Рахманкула.
— Жду после первой стражи,— напомнил Удод, к которому вернулась почти прежняя уверенность,— а пока можете расходиться. Ты останешься со мной! — приказал он Хункару, Который двинулся вслед за сестрой.
«Это он специально,— сообразила Соня.— Хочет, чтобы я ночью одна, без брата, пробиралась через весь Майран».
До сих пор ей не приходилось совершать подобные прогулки, но девочку это не особенно тревожило. В конце концов, сбылась главная ее мечта — она, наконец, займется чем-то интересным! Она не Ална, ей не по вкусу таскаться по храмам, да плести кружева…
* * *
— Опять ее не было допоздна!— мать укоризненно покачала головой, — Хоть ты, Келемет, образумь дочь,— обратилась она к мужу, который сидел за столом и с упоением трудился над бараньей ногой.
Напротив отца сидел Эйдан, он тоже не мешкал, управляясь со своим куском. Парня называли в семье младшим, потому что первой из двойняшек на свет появилась Соня. Они оба только что вернулись из лавки. Лица у них были усталые и сосредоточенные.
— Мать права,— не поворачивая головы, согласился Келемет,— где тебя носит?
— Я была у подруги и немножко засиделась,— не моргнув глазом, соврала Соня.
Сиэри выразительно хмыкнула.
— Ну, как мне тебя образумить, Рыжая? — буркнул отец, пытаясь вытряхнуть мозг из кости — это важное дело занимало в данный момент все его помыслы.— Не пороть же ее! Поздновато… Вон, какая вымахала! — Он с удовольствием посмотрел на дочь.— Ишь, какая, вся в тебя, мать!
При этом Келемет незаметно подмигнул Соне. Пряча в глазах смешливые искорки, Сиэри безнадежно махнула рукой:
— Садись есть, а потом немедленно спать.
— Хорошо,— уронила Соня, усаживаясь на лавку рядом с братом.
— А где Хункар? Ты его не видела? — продолжила расспросы мать.
— Не волнуйся за него, — Келемет попытался успокоить жену,— Хункар — взрослый парень.
— Вот и посадил бы его в свою лавку! — воскликнула Сиэри.— И на глазах был бы и при деле…
— Ты же знаешь, не получилось из него торговца,— возразил Келемет,— а потом, Эйдан отлично справляется в лавке, да и дело это ему по душе. Верно, сынок?