Так, может, это все же мое личное сумасшествие?
«Ненавижу свою работу, — продолжал голос, — ее стало так много, что задыхаюсь. Как я докатился до такого? Мечтал быть идеальным отцом, всем обеспечить семью! И где эта мечта? Что я делаю не так, где не туда свернул?»
В ближайшем круге лишь трое мужчин — но двое из них молодые парни, один из которых чатился с кем-то, судя по движению пальца по экрану и саркастичной улыбке, другой смотрел ленту соцсети — я видела часть его экрана персоника. А третий притоптывал ногой, слушая музыку, и он тоже не походил по возрасту, явно не работяга со стажем.
Поднявшись с места, двинулась ближе к дверям, как бы собираясь на выход. Жалко, что мой приемник не работал в режиме «тепло-холодно», так бы я могла знать, где находится источник мыслей. Я все же надеялась, что мужчина где-то в вагоне, а не в моем воображении.
«Ладно, не надо себя самого обманывать, — интонация голоса дала ощущение горького вздоха, как если бы он говорил это вслух, — это не работа виновата, всех денег не заработаешь… Это я сам выслуживался до истощения по шестнадцать часов в сутки, забив на жену, сына, потеряв их в конце концов. Это я виноват. А что теперь? А теперь, — и тон мысли стал издевательским и едким, — ты, Тамерлан, погряз в работе… не своей жизнь живешь, а свою потерял где-то! Но когда? Когда? Почему сейчас все стало так ясно?!»
Мужчина нарочно обратился сам к себе в третьем лице, словно обличающий обвинитель. И я увидела этого человека вживую — полный, под пятьдесят, сидел у самой торцевой стенки вагона. Напротив него никого не было и он, видимо, обращался к своему отражению в стекле. Именно это выражение его лица заставило понять, что я не ошиблась, — губы искривлены, суженые по-восточному глаза презрительно сощурены, пальцы вцепились в сумку для принт-ноута. Мышцы лица едва заметно подергивались, словно он проговаривал свои мысли движениями языка и горла.
«Почему детство вспоминается? А я другим был… другим…»
Мне пришлось проехать свою станцию. Я пересела так, чтобы не терять его из виду. Аномальная трансляция не прерывалась, и любопытство уже определило за меня, что я буду слушать этого человека столько, сколько позволит время. Даже пойду за ним, когда он выйдет.
Судя по общему характеру с первым случаем — мысли ловились каких-то «потерянных» в своей жизни людей. Он не называл себя потеряшкой, но жалел о том, что свернул куда-то от своих настоящих стремлений. Вспоминал отца, вспоминал несправедливость суда над ним, необоснованное обвинение. Много еще чего.
На его станции мы вышли вдвоем. Я не опережала, стала идти медленно, уперев глаза в открытый персоник, как бы вся занятая своими делами. Но опасаться нечего. Мужчина шел на автомате, сам в своих мыслях, и не видел никого вокруг, ни на что не обращал внимания. Я же, превратившись в ментальный слух, шагала следом, сверяя иногда расстояние «трансляции» — в разрыве шагов на пятьдесят я уже не слышала ничего, но стоило мне нагнать, как все возобновилось. Соцработник, подходя ближе к своему адресу, переключился на злобное «Ну, если они не подпишут бумаги!» и тут же замолк.
Когда мы свернули в жилой квартал, пришлось оставить преследование — он направлялся в дом и квартиру для разбирательства дела с пожилым дедом и его дотошными внуками.
В ушах зазвучала снова музыка, и я отключила плеер. Вытащила наушники совсем. Оглядевшись, вспомнив на какой станции вышли — поняла, что занесло меня в северную часть старого города. Именно туда, куда я бы специально ни за что не пошла.
Мы когда-то жили в этом квартале. У нас с родителями в одном из дворов была квартира в пятиэтажке, трехкомнатная. Мое детство до десяти лет проходило тут, когда все вокруг еще было живое и не заброшенное. Я могла стерпеться и воспринимать трущобы в любом другом месте стоически, но вот хоть раз прийти в свой двор к своему дому и посмотреть в окна своей бывшей квартиры — не могла.
Я не смогла бы смотреть что стало с лавочками, во что превратилась детская площадка и некогда пышные клумбы. Их, скорее всего, и не существует уже. Я не смогла бы поднять глаза на окна той самой квартиры, где мама, папа и я… Это было так давно и так неясно, что иногда думалось — а не выдумала ли я свое детское счастье и чувство семьи?
А вот теперь ноги занесли — если пройти дальше, завернув по бульвару направо, то после двух шестнадцатиэтажек как раз будет родной двор на улице Вересковой.