Я побежала к станции метро.
Ноша
Все оказалось так буднично, — бригада не торопилась на эту смерть, как было в случаях с молодыми людьми. В системе записан и возраст, и болезни, и прописка в трущобах. Не нужно реанимировать человека, когда понятно, что смерть по естественным причинам — старости. И приехали не врачи, а сразу крематоры.
Мне пришлось ждать десять минут у подъезда. Было жутко заходить в квартиру одной, — я не знала, в каком положении Эльса, и страшно увидеть труп на кухне, в ванной, в коридоре. Там, где не лежат. А вдруг она упала и разбила голову, и там все в крови?
Страх был, а горя не было. В душе еще царила горечь от смерти родительских отношений, но думая о тете, не находила ни отклика печали. Она отмучалась.
Бригада вынесла ее на носилках, в специальном синтетическом пакете. Верх оставили не застегнутым:
— Чип не взломан, персоник идентифицирован. Но нужно ваше опознание для протокола.
— Это она. А где она была?
Старуха выглядела спящей — ничего жуткого.
— В спальне в постели. По предварительным данным обширный инсульт. Поставьте подпись тут и тут, и скан, пожалуйста.
Я расписалась в двух бумагах, один лист оставили мне, и провела персоником, подтверждая цифровую подпись.
— Вам нужно время попрощаться?
— Нет.
— Очередь для кремации — сорок один. Как подойдет по графику, вам придет сообщение о дне и времени. Можете присутствовать. Прах после надлежит забрать в течение месяца.
Соседи на шум даже не выглянули. Когда машина с Эльсой уехала, я осторожно зашла в квартиру и закрыла дверь. Здесь больше никогда не будет работать телевизор, а я никогда не буду готовить ей еду.
Я прошла по комнатам, везде посмотрела, не зная — а что делать дальше? И с тем, что случилось и со своими чувствами? Почему не приходило ощущение потери? Почему мне было до жути жалко вещи, которыми не успела Эльса попользоваться как следует? Жалко всю еду, которую она не съест? В контейнере в холодильнике лежали нетронутыми тефтели из индейки и яичные блинчики с творогом. Морозилка забита готовыми блюдами, что я наготовила в прошлый приход. Столько старания, чтобы рацион был вкусным, полезным и разнообразным, а Эльса даже не вскрыла сливки и коробку с первой, настоящей июньской клубникой…
Вот тут я заплакала. Вытаскивала еду на кухонный стол и рыдала над всем, что она не попробовала. Грибной суп с курицей, запеканка из кабачков. Витаминный салат из молодой капусты, овощные шарики с тунцом, обжаренные в яйце, миндальные булочки, посыпанные кунжутом — которые были как свежие, если их на минуту поставить в микроволновку.
Гора еды. Да, я не любила Эльсу, как могла бы ее любить дочь, внучка, сестра. Но мне было так важно сделать ее жизнь чуть счастливее с помощью вкуса. Последней оставшейся радости. Чтобы утром, днем и вечером старуха могла ощутить разнообразие в своей однообразной жизни, ощутить разные ароматы в серых днях. Острое, сладкое, кислое, соленое, пряное — хоть как отвлечь от болезни тела и угасания духа.
Притащив рюкзак из коридора, стала складывать в него все порционные заготовки. Вниз то, чему не страшно давление веса — заморозка, в середину сухую еду без подлив и соусов, сверху — что войдет из оставшегося. Но все равно, надувшийся до отказа рюкзак не вместил объем холодильника. Я ушла в зал, ставший складом, и нашла два прозрачных пакета с ручками — в них привезли новые пледы, что Эльса заказывала по каталогу. Много веса не выдержат, но самое хрупкое и мягкое — поместится.
Квартира оплачена на весь июнь. У меня оставалось три недели, чтобы освободить ее для гор. управления, и я могла бы забирать еду частями, приезжая хоть каждый день… я подумала так, и все равно решилась тащить сегодня. Это на каком-то физическом уровне было — невозможно оставить ее здесь! Нет, нет и нет! Эльсу увезли, и я увезу самое ценное — сегодня.
Вставила единственный наушник в ухо, новые так и не купила пока, включила тихую песню, вышла в трущобы навьюченная рюкзаком и двумя сумками. Спину сразу захолодила заморозка. Прочная ткань сзади прошита вставкой для удержания формы, но все же она и тонкая блузка не защищали от холода. Нести было неудобно — плечи заныли уже через сотню шагов, отдельно разболелась рука с паутинным красным следом от недавнего укола блокатора. Я стала останавливаться, ставить сумки на землю, поправлять лямки, тереть холодную поясницу, оглядываться — потому что это трущобы, а вызвонить Андрея или Тимура в голову не пришло. И сейчас было неудобно. Наушник «потеряшку» не выявлял, и думать, что я услышу возможных преследующих, было глупо — чтение мыслей не про них. Услышу ли я еще кого-нибудь хоть раз?