Лола прервалась, устав, и вздохнула:
— Я ее с этим подлогом столько лет покрывала. Мне не нравился способ, но я могла понять мотив поступка. Странная жизнь твоей тетки, без своей семьи, без работы… железным был аргумент, что она может совсем скатиться в нехорошее, став для тебя опасной. Влияние и так было сильным — ты не замолкала про волшебные дворики и зеленые полянки…
Все… холод пошел и по спине, и по животу, добравшись до сердца и сжав его. Лола, даже если бы хотела солгать, не смогла бы придумать такого!
— У нее там и с замужествами не складывалось, и детей своих не хотела… даже немножко стала смахивать на сумасшедшую. Алексис сдался, запретил ей совсем приходить и общаться с тобой. При одной глупой попытке тебя выкрасть с улицы, он не просто ее остановил, а даже привлек свидетелей и написал заявление. Эльсу пришлось тестировать на вменяемость, и он не отозвал бумагу даже когда узнал, что накажут условным сроком и штрафом. Помню, как сама стала очевидцем сцены… — Лола покачала головой, преодолевая свои сомнения. — На твоем шестом дне рождения появилась на пороге она. Попросила только посмотреть, только сказать пару слов и вручить подарок. Надин взъярилась, отца твоего застращала, и он ничего не разрешил. Даже пригрозил ей снова судом за вторжение… Как эта Эльса плакала. Называла саму себя изгоем и говорила, что теперь ее никуда не пускают, что все двери закрылись, и все близкие отвернулись. А когда ее едва не спустили с лестницы, кричала, что никогда не простит брата за предательство. И это правда. Он от нее отвернулся… я сейчас могу немного понять твою тетку — можно сказать, что и Надин от меня отвернулась в трудную минуту… Хорошо, что ты выросла не похожей на нее. Я не во всем тебя понимаю, племяшка, но солнечного в тебе осталось много. Ты знаешь, что значит — семья.
Домой я добиралась в оглушенном состоянии. Я и без плеера, без экрана персоника, шла «глухая» и «слепая» к окружающему миру. На меня холодом дышало прошлое, слишком далекое, чтобы помнить его — из-за возраста. А не из-за экспериментальных сывороток. И металась в голове одна мысль, как птица в клетке: «Это же мама и папа…». Лола говорила о двух людях, которые чувствовали то, что чувствовали, ревновали и беспокоились, совершали свои поступки, принимали решения, как все. Но… «Это же мама и папа…» И эти образы родителей не складывались с понятием, что они обычные люди, прожившие свою жизнь со своими ошибками, страстями и разочарованиями.
И еще — я больше ничего не могу спросить у Эльсы! Ничего не смогу узнать о бабушке! Не впервые я попала во Дворы в прошлый декабрь… Не впервые шагнула в Безлюдье, когда мне было десять…
За проверку почты так и не села. Решила, что позже отпишусь тем, кто написал мне по заказам. Навела себе кофе покрепче, опять и опять думая о тетке, и не понимая — почему ни разу она не заговорила со мной о прошлом? Ей так все вытравила последующая жизнь? Недолгий срок в приюте добил? Эльса не верила, что я смогу хоть во что-то поверить? Мне было шесть… нет, шесть мне исполнилось, когда она приходила в последний раз.
Вечером свет горел лишь в кухонном уголке. Я не включала ни музыки, ни аудиокнижки, сидела за стойкой и долго думала про разное, вспоминая последние разговоры с теткой и пытаясь выловить в них отголоски нашей прежней душевной близости. А когда собралась спать и ушла в глубь комнаты, заметила в полумраке на рабочем столе светлое пятнышко. Рядом с блокнотом для заметок лежало старое письмо с маркой…
Месть
Утро я начала с того, что разобралась со всеми мешающимися делами. Совсем все отменяла, сдвигала, возвращала предоплату и сдавала видео по работе. Написала папе, обиженному игнорированием, что обязательно приеду, как найду время и мы все обсудим подробно. Извинилась, что не могла ответить сразу. Маме я тоже отправила сообщение, где поздравила ее с успехом последней книги и выразила желание собраться по-семейному, — я, она и папа, и больше никого. Мне хотелось поговорить!
В половину девятого позвонил Гранид. Я не долго смотрела в экран, нажала «принять вызов» и спросила, как можно равнодушнее: