— Правда?
— Конечно. — подхватил папа, — давай обсудим. Достойных профессий много!
— И возраст у тебя еще не критичный, если уж хочешь еще ждать.
— Подождите, — я засмеялась и замахала руками, отложив вилку, — мы сейчас на те же рельсы вернемся. Я — Эльса, я не замужем, у меня нет детей, я по профессии визуал и я ваша дочка. Ма, па, — это вся история и обсуждать мы больше никогда и ничего не будем.
Они тоже перестали есть. Оба непонимающе смотрели на меня и ждали ответ на свой недоуменный немой вопрос.
— Я люблю вас, — сказала я искренне, — я иногда буду приходить к вам в гости и рассказывать новости, слушать ваши новости. Но если тема разговора перейдет на мою личную жизнь, работу, деньги или мои решения, я буду разворачиваться и тут же уходить. Давления, советов и оценок я больше не выдержу.
— Лисенок, я тебя тоже очень люблю, но… — тихо начала мама, а я ее перебила.
— После «но» не говори ничего, умоляю. Я знаю, что вы меня любите, и мне всегда приятно, если вы напоминаете мне об этом.
— Ты серьезно? — Очнулся папа и не сдержал осуждающего тона. — Серьезно решила застрять в визуалах до конца жизни?
— Да.
— И прожить до старости без детей?
— Если решу, что это мое, то да.
— Лисенок, ты же губишь себя… как заживо…
— Это последний день, когда я не уйду немедленно! Не трогайте, не клюйте меня в одно и тоже место раз за разом. Там и так все болит, потому что расковыряно, а не потому что я неправильно живу… прошу вас.
— Раз ты так…
Мамин обиженный и похолодевший голос не дал ожидаемого эффекта. Я непреклонно переждала эту паузу, и спокойно сказала:
— И не называйте меня больше Лисенком, это имя теперь принадлежит не вам…
— В смысле? Почему?
— Потому что это не от нежности говорите, а дергаете за прозвище как за нитку, чтобы выдернуть на свет вашего ребенка и научить уму разуму. Это манипуляция, это не ласка, а «кнопка вызова» вечно послушной девочки. Я Эльса. Взрослая дочь Эльса.
— Сурово ты, Эльса.
Родителям горько было услышать это, и мне было горько услышать, как папа нарочито нажал тоном на мое имя, словно назло. Не будет диалога. Будут только мои ультимативные условия. Просьбы понять, уговоры, извиняющийся тон голоса — и родители никогда не воспримут меня серьезно, они будут думать, что очередная блажь втесалась мне в голову и нужно спасать несчастную от ее же глупостей. Я переборола чувство вины за грубую жесткость сказанного и продолжила:
— Папа, не заставляй меня заниматься делом всей твоей жизни. Я не люблю мировую художественную культуру, не хочу писать. Я хочу слушать детские книги и создавать свои маленькие сказки для людей. Мне жаль, что у нас нет общих тем для разговора. Мне жаль, что мы сможем поговорить только о погоде, когда я приду… но вот я такая, не высоко образованная, не интеллигентная, и мне плевать на великий вклад в культуру. Я готовить люблю… Мама, не было у меня никаких двух любовников, я их выдумала для тебя. Ты так переживала, так пытала меня с вопросами личной жизни, что я тебе наврала. И потом наврала, когда ты к моим тридцати сокрушалась, что в моей жизни был только один мужчина… а у меня их совсем не было. На самом деле я вот такая… старая дева, — я развела руками, устыдившись произнести слово «девственница», — комплексы у меня, тараканы, называй как хочешь. Я наивная, я до сих пор хочу в первую очередь любви. Да, мне скоро сорок, я помню… вообщем… или примите как есть, без оговорок, или откажитесь совсем. Другой дочери не дано.
И мать, и отец сидели в потрясении от моих признаний. Я тоже виновата, не нужно было всю жизнь притворяться и искать варианты, — как не разочаровать родителей, нравиться им и бояться расстроить «неправильностью». В молчании, я открыла почту персоника и переслала им ролик:
— Это вам. Если будет сильно тяжело, посмотрите до конца, я исполнила вашу мечту — если не в жизни, то хотя бы там. Я пойду.
— Эльса…
Мама больше ничего не продолжила. При всем ее красноречии и богатом словарном запасе, она не знала, что бы сказать. Уже обувшись и накинув рюкзак на плечо, открыла последнее из замолченного:
— Старшей Эльсы больше нет в живых. Тетя умерла и уже кремирована.
Тревога
Странно, но едва я вышла от них, мне стало так легко, будто я вынырнула на воздух после глубокого погружения в толщу воды. Готовилась к тому, что придется смиряться и переваривать этот разговор, только он не задержался в мыслях. Я поняла, что большее напряжение испытываю от ожидания звонка — Андрей говорил, — нужно встретиться, а сам никак не давал о себе знать. Не попал ли в беду?