Воздух еще не вернулся, а человек надо мной уже навис и крепко схватил за руку. Скорее судорожно, чем в настоящем сопротивлении, я дернулась, но сделать ничего не смогла — в мышцу зашла игла, инъектор сработал…
— Предупреждал же барышня… а трех часов не прошло! И где твои тигры?
Елисей недовольно рявкнул своему сподручному что-то про гонца, про сумку, тот в ответ слабо и прерывисто говорил. Я не разбирала слов… я приготовилась к черной смерти, сжавшись и замерев, но в тело не приходило ни холода, ни большей боли. Наоборот — вернулся воздух и ядро в животе сдвинуло свою тяжесть, отпустив спазм.
— Это «орхидея», — снова рядом, сверху, раздался более спокойный голос Елисея, — сейчас тебе будет все лучше и лучше.
Действительно. Меня расслабляло очень быстро, только тело оставалось безвольным, непослушным. Как будто по крови пошел парализатор. Мозг хотел, чтобы я встала и побежала. Или хотя бы замахнулась и ударила рукой. Да просто бы сжала пальцы обратно в кулак! Мышцы обмякли ватой и не подчинялись.
— Все, пьяненькая? Иди в машину, я тут закончу и тебе помогу. И хватит скулить! Все тут воют…
Елисей приподнял меня за пояс на джинсах, перевернул лицом вниз, перехватил поперек живота, как куль, и понес к открытому подъезду. Язык послушался. С трудом, но я выдавила:
— Не смей… меня трогать… гад…
— Ой ли! Боюсь-боюсь… — Даже весело откликнулся он, передразнивая. — Где гонец, а? Где мои инъекции? Где мои люди? Не жить тебе, сука поганая… сейчас повыше поднимемся, а там я на тебя полюбуюсь!
Тон только казался непринужденным. С каждым словом он все больше леденил ненавистью и отдавал предвкушением мести. Мое пьяное тело и поплывшее сознание никак не хотели договориться действовать вместе. Я чувствовала, как волочатся ноги по площадке и ступенькам, как пальцы щекотят волосы, спадающие вниз с поникшей головы, а шевельнуться в сопротивлении не могла. Из всех чувств на первое место вышла жгучая обида на бессилие! Не так страшно было умереть, как умереть такой тряпкой!
— Какая же ты тяжелая, дрянь!
Зачем-то он тащил меня вверх. Отпустил, чтобы сменить руку, и я разбила нос и губу о ступеньки. Без боли — только увидела, как закапало красным. А лицо запульсировало. За порогом пустой заброшенной квартиры, Елисей уже дотолкал меня до залы ногами по полу. Тоже без боли. Тело ощущало, но сносило с отупляющим равнодушием. А время дало свой результат, — минуты после инъекции по чуть-чуть, но все же стали мне возвращать управление.
— Вторая стадия пошла…
С усталым выдохом прозвучали слова опять где-то рядом, и он помог мне сесть на полу, привалив спиной к стенке под подоконником комнаты.
— А красивая какая! В пыли, в кровавой юшке, глаза счастливые! За что я люблю «орхидею»… скажи спасибо, барышня, за то что подарю тебе сладкую смерть. — Он достал откуда-то второй инъектор и покрутил у меня перед лицом. — Мое любимое. Переодз и прыжок из окна. Умрешь, как ангел, в эйфории полета. Счастлива?
— Да…
Правду сказала. Мне было так тупо хорошо, что я, кажется, даже улыбалась.
— Мог бы иначе, но брезгую. Зверства не по мне. А тут изящно, со вкусом, инсталяция будет, когда найдут. Только упади красиво. Волосы разметай. Такое янтарное с красным на асфальте…
Даже что-то сочувственное послышалось. К себе. К утраченной жизни, к порушенному делу, даже к последнему провальному плану вытащить из клиники как можно больше. Елисей кольнул мне вторую дозу, и вздохнул.
А я подумала о Граниде. Он будет в ярости… я погубила собаку, не уберегла себя, сунулась без подмоги в одиночку. Какая же дура! Сама виновата, его упреки будут справедливыми на все сто… Нюфа жалко было до боли! Но и душевная отошла на задний план, вместе с телесной, маяча у горизонта восприятия, как буйки на воде. А само море накатывало на меня волнами радости и подлинного счастья.
— Я успела…
— Что? — Не понял меня Елисей, и даже переспросил с участием.
Нет, это вырвалось само, а объяснять я ничего не хотела… никто не поймет! Но я успела… снова найти друзей, вспомнить их, сдружить заново. Успела сказать родителям правду. Успела почувствовать дом, когда возилась с ужином на кухне Гранида. Успела найти и полюбить его сейчас, в этом возрасте. Успела познать настоящий поцелуй и счастье взаимности. Успела услышать снова, как он называет меня Лисенком.
Как же я была счастлива! Эйфория заливала сознание штормом, уже бешеными волнами. Но на горизонте первая молния ударила в сердце льдом. Тело встряхнуло, внезапно добавило энергии. Включилось нечто, резервное, глубокое, но обманчивое. Это была трата последнего ресурса. Вторая «орхидея», покатившаяся по крови, не пьянила, а трезвила… выжигая жизнь насовсем.