— Папа…
Внезапно у меня навернулись слезы. Обиды, протеста и вернувшейся вины одновременно.
— Ты могла бы мне помочь, — внезапно вставила тетя, — если деньги у тебя в руках не держатся! Я не знаю, как в этом году оплатить обучение внучке. И ты еще осенью слышала, как я советовалась со всеми — брать мне кредит или нет. Что же ты не предложила мне свои пенсионные?! Мы тебе не чужие!
— Где ты его нашла, как ты с ним спуталась?
В эту минуту у меня потекли по щекам горячие слезы обиды, и я молчала. Не имело значения, что я скажу — правду или ложь, буду оправдываться или возмущаться, все равно не услышат. За ними своя правда. Родители приносили жертвы и смирялись, а тетя внезапно чувствовала себя обделенной.
Подал голос и муж-адвокат:
— Дайте мне посмотреть бумагу… может, можно как-то вернуть деньги через суд? Эльсе нужно будет сдать тесты на наркотики и провести обследование у психиатра. Если обнаружится, что она давно принимает и не всегда адекватна, то есть шанс повернуть дело как мошенничество со стороны этого… — Он разровнял отданное ему письмо, — Горна. Он ее подсадил, вынудил к тратам…
— Не на наркотики же! — Вырвалось у меня. — На лечение от зависимости! И я не наркоманка!
— Это нужно будет доказать.
— Кому?!
— Ты понимаешь, — снова взяла слово тетя, — что это чревато болезнями, безумием, ты можешь стать опасной для близких и для себя самой. Мы должны проверить тебя. А после уже решать, что делать дальше.
Вся комната вдруг озарилась вспышками света — за окном запустили салют не слышный из-за толстого оконного стекла. Экран показывал столицу в беззвучном режиме, ликующих людей на главной площади, циферблат.
Наступил новый год.
В возникшей тишине я переводила взгляд с лица на лицо, пытаясь понять по выражению глаз — серьезно ли они говорят? А тетя в это время набирала по персонику вызов скорой.
Она примчалась. Муж тети Лолы грамотно объяснил причину вызова и свои подозрения о моем состоянии. Первичный анализ, который взяли прямо в комнате не показал даже алкогольного опьянения. Но все же меня увезли.
По закону, получив заявку на «вещества», бригада обязана была так поступить. Принимать их нельзя, и если бы выявили зависимого, то принудили бы лечиться за собственный счет или за счет законообязанных родственников. В больнице считали данные чипа — нет ли взломов, помогающих блокировать его сигнал о принятии запрещенных средств. Взяли кровь, мочу и волосы на полный анализ. К трем ночи отчет отправился ко мне на персоник и заявителю, вызвавшему скорую. А меня отпустили.
Никто со мной на станцию не поехал, даже родители — не положено, поэтому в полном одиночестве я вышла за ворота и встала посреди улицы, не зная, куда идти.
Дома — чужой человек, в трущобах тетя, которая тоже не самая понимающая и близкая. Семья Виктора — их я не стану беспокоить ни за что. Да и как бы я к ним попала в это время, при желании? Соседка Наташа, как бы и подруга теперь, в своих заботах. К родителям — не могу, обидно, ни к кому из родных не могу. Куда было идти?
Я никогда не боялась одиночества, оно меня не угнетало. Оно мне даже нравилось иногда. Но я, даже одна, чувствовала, что есть те, кто любит меня — папа и мама. Мы — семья? Или это только иллюзия?
А вот такого одиночества, как сейчас, я никогда не чувствовала — не было на свете ни одного человека, к которому я могла бы пойти посреди ночи, все рассказать и найти понимание. Пусть даже не понимание, а хотя бы не осуждение…
На Набережной
В новогоднюю ночь я ушла в метро. Контакта с миром мне не хотелось, — я включила медленные лиричные песни, устроилась в конце вагона и ездила по кольцевой линии. Глаза хотели спать. Я не плакала так давно, что и не помнила, а вот случилось, и было приятно их закрыть, никуда не смотря. Еще больше хотелось лечь и уснуть, но в таком случае камеры меня сразу «увидят» и пришлют контролера узнать, что случилось. Через какое-то время уложила рюкзак под щеку, прислонилась к стенке и устроилась спать сидя. Дурные мысли уходили, мелодия расслабляла и успокаивала, и я заснула.
Когда за плечо кто-то тронул, сразу открыла глаза. Мне так не хотелось, чтобы меня выгнали или, что еще хуже, приняли за перепившую и снова бы заставили проходить унизительную процедуру в клинике. Но, подняв голову, я увидела Виктора.