— Получается, ты живешь на два… мира, что ли? Раз ты в метро катаешься?
— Немного, — Виктор рассеянно пожал плечами, — приходится. Но само место мне не нравится. Тепла на материке нет.
— А работаешь ты здесь или там?
— Я не совсем работаю в привычном тебе понимании. Так, для себя.
— Как же ты без персоника обходишься, когда уходишь? Никуда не уехать, ничего не купить, даже в сеть не выйти! А как ты в метро тогда попал?
— Да есть способ, — он хитро сузил глаза, — я тебе потом как-нибудь расскажу.
Об отсутствии платы за еду я спрашивать снова не стала. Мы прошли всю набережную раза три, и Виктор мне рассказывал, чем каждый Двор отличается, кто хранитель или хранительница. Пару раз меня подмывало взглянуть на персоник, но я вовремя ловила себя и не вытаскивала руки. Мне не хотелось показаться здесь чужой со своим заметным браслетом, и не хотела, чтобы Виктор подумал, будто я нервничаю. К слову, сдерживать привычку оказалось трудно — жить целый час без того, чтобы не посмотреть в него по какой-то причине — время, сообщения, смена музыки. И ведь при этом прекрасно помня, что гаджет тут не работает.
— Вижу, ты опять замерзаешь? Еще пить будешь?
— Нет, спасибо. Я боюсь, что потом не сыщу туалета, а до метро далеко.
— Понятно, — немого смущенно хмыкнул он, и сменил тему: — А зачем ты ездишь в трущобы?
— К тете. Она здесь живет.
— Точно, вспомнил, ты говорила… Знаю таких. Это ведь в тех группах или одиночных домах, которые подключены к снабжению, верно? У вас там и молодых полно, мы их «обочниками» зовем, — это те, кто добровольно не в мегаполисе живет.
— Никогда не слышала. Если попадались молодые, то я думала, что это такая же родня приезжает, как я… А почему «обочники»?
Я не сразу догадалась о коренном слове.
— На обочине потому что. На обочине города, на обочине жизни, еще не в канаве, но уже и не на дороге. Печально это все.
— Да, есть такое. А к вам сюда никак не переселиться? Или места ограниченны?
— Нет. Если людей прибавляется, появляется еще один дом и он расширяется, или открывается новый Двор. Но этого очень давно уже не случалось. Скорее, наоборот. Посмотри на дома.
Я посмотрела.
— Окна не горят.
— Двор в котором когда-то были жильцы, а теперь пустуют. Хорошо, хоть не пропали совсем, спасет только то, что сюда много приходят гулять отовсюду.
— Так почему бы переселить кого-нибудь из трущобных? Вот ты меня сюда провел без особых условий и требований, а жить здесь очень хорошо, думаю. Многим старикам не хватает именно такого тепла и уюта. В трущобах полно одиноких и инвалидов… кстати, а откуда вы берете еду, энергию. Что за структура снабжает всем?
— О структуре это долго рассказывать. А с обочниками и трущобными все сложно… — Виктор опустил глаза и замедлил шаг. Мы встали у парапета. — Там ведь разные люди. И Дворы это не совсем богадельня…
— Конечно, всякие попадаются. Но некоторых ведь вполне можно, добрым и светлым?
— Твою тетю сюда перевезти, если ты на это намекаешь, не выйдет даже по знакомству.
Я возмутилась:
— Я не об этом!
Но расспросы звучали так, будто я действительно хочу пристроить свою старую Эльсу. Нет, не хотела. Но здесь, я видела, было так живо, так душевно, так не одиноко! А там так мертво, так сиротливо!
— Тогда ладно. — В голосе Виктора прозвучало заметное облегчение. — Давай еще раз пройдем, и домой.
— Давай. Проводишь до метро?
— Провожу.
— А можно еще кое о чем спросить? Ты ведь здесь все хорошо знаешь…
— Ну?
— Есть места… как бы это объяснить, обратные вашим Дворам? Места с негативом? Тоже тайные, какие посторонние или даже власти, не найдут, а всякие темные личности путь находят?
Его лицо застыло, и Виктор смотрел на меня своими карими выразительными глазами со странным чувством. Что-то изменилось после моего вопроса, он надолго задумался — но не над ответом, как виделось, а над принятием внутреннего решения. Будто это во мне он увидел вдруг что-то плохое и не знал, как быть, как теперь относиться ко мне?
Зря я его спросила, но а что поделать? Я вспомнила о слежке в трущобах, о той паре. Я хотела все знать, чтобы готовиться к опасности, если она реальна.
— Есть такие… — Он медленно оглянулся по сторонам, убеждаясь, что близко никто не стоит, и произнес: — …Колодцы. А почему ты спрашиваешь, ты видела вход туда?
— Нет. Но вчера, как мне кажется, я видела человека, который показался мне опасным, он следил за мной с самых трущоб, потом в метро. Я слышала, что где-то здесь есть притоны для тех, кто из центра. Но этот не оттуда. Наверное он как раз из молодых жильцов трущоб — обочник.