Гранид прервался, спокойно закинул в рот последний крекер с паштетом и налил еще рюмку.
— Я хотел воспользоваться ими, а они успели меня опередить и попользовались мной. Я усвоил урок. Даже не злюсь и не хочу мести, пусть оставят меня в покое и забудут. Меня задевает только степень их мер — сдохнуть от наркоты и лихорадки, это слишком жестко даже для такой сволочи как я. Как тебе кажется, Ромашка? Или нормальная мера?
Мы долго молчали. Я доела шоколад, Гранид допил коньяк.
Алкоголь расслабил его, но и погрузил в мрачное состояние. Он сидел на полу, подобрав острые колени к груди, и оперся на них руками. Закрывал на короткое время глаза, задумавшись, потом открывал и смотрел невидяще в сторону входной двери.
— Я пьяный, — сказал Гранид глухо, когда я уже думала, что разговор наш давно закончен, — и поэтому я тебе расскажу то, что никогда и никому не рассказывал… Мне было пятнадцать. Я впервые после многих попыток смог взломать архив с закрытыми данными и узнать, как зовут мою мать и почему она меня оставила. Воображал себе разное и героическое —, она меня спасала, она сама была в опасности и у нее не оставалось другого выхода. Я всю свою сознательную жизнь тогда придумывал эти сказки. А оказалось, что она отказалась от меня сразу же как родила, потому что очень хотела замуж за нового мужчину. Ему такой «прицеп» был не нужен, он своих хотел, но своих никак не получалось. И по полицейским протоколам, которые я тоже нашел, выяснилось, что он ее, такую шёлковую, регулярно бил, и через пять лет прибил насмерть. Она давно в могиле, убийца в тюрьме. Биологический отец неизвестен. А я, ничего не зная, еще десять лет после ее смерти мечтал, что однажды она объявится и все объяснит. Я мечтал, что всему виной обстоятельства непреодолимой силы. Но это предыстория. Я подвожу к тому, о ком на самом деле хочу рассказать.
Тут Гранид улыбнулся — каким-то своим далеким воспоминаниям, и его лицо просветлело, даже не смотря на тяжелый взгляд в никуда.
— После того, что узнал, я удрал. Я бежал так долго как мог, и добрался до загородных пустырей, безлюдных, заросших, где можно было наораться и нареветься без свидетелей. Я же уже взрослый, я же уже настоящий мужчина. Плакать нельзя даже под пытками, в детдоме вообще таких не прощали. Только дай слабину — никогда не забудут. И вот я забился, как в нору, зареванный до соплей, ненавидящий весь мир. Как появляется вдруг девчонка, малявка, рыжая, как ты. Вся, как ты… Подошла, села под бок молча, и стала травинки обрывать.
Я зажмурилась и мое сердце словно нырнуло в глубину, а потом выскочило, как поплавок, застучав сильнее от волнения. Дернув защелку персоника, я стянула с руки ремешок браслета, лишь бы писк датчика не успел забеспокоиться о моем частом пульсе. Замерла и сжалась, боясь, что Гранид вдруг перестанет рассказывать.
— Я не смогу тебе объяснить всего. Эта девочка была такая… ясная. И я все забыл, всех простил, и сам загорелся. Новая жизнь, с новой силой. Она оказалась источником всего настоящего и искреннего… Через каждые два дня, редко дольше, приходила на пустыри, мы играли, читали вслух, болтали, запускали воздушного змея или кораблики на запруде у трубы в дождливые дни. Ты не подумай ничего пошлого, мне хоть и было пятнадцать, я никогда про нее гадостей не думал. Она младше лет на пять-шесть, но это не мешало нам быть друзьями. О нас никто не знал. Над нами никто не смеялся.
Он опять замолчал, зашевелился. Но я закрыла глаза и не видела, что он делает. Мне так страшно было что-то проявить из эмоций, что я мумией застыла на своем диване.
— А, так ты заснула… и хорошо, что заснула. Не нужно тебе знать все на свете. Ведь я не люблю людей. И тебя тоже… Меня сходство твое подкупает, и бесит, и с ума сводит, потому что и она была рыжей и кареглазой. — Гранид засмеялся. — А знаешь, что эта девчонка заявила в тот самый первый день нашего знакомства? Ты не знаешь, ты спишь, потому что надоели эти скучные и сентиментальные бредни…
Гранид поднялся, звякнул тарелками, бутылкой, ушел в кухонную зону и там, уже самому себе, произнес:
— Она взяла меня за руку и сказала — «Почти как в сказке — принц и лисенок»… Можешь поверить? Мне сорок два, я уже старый, желчный и неблагодарный скот. Самого себя потерял. А где-то очень глубоко в душе, на самом дне памяти, меня до сих пор держит за руку мой Лисенок…
Лицо у меня нестерпимо горело, а сердце в груди бухало, как барабан…