Эдано в теплые дни выходил во двор госпиталя, жадно дышал воздухом, в котором уже чувствовались запахи весны. Снег исчез. Только у заборов и штакетника лежали ещё тающие грязно-черные сугробы — всё, что осталось от блестящего когда-то зимнего наряда…
Эдано совсем окреп и недоумевал: зачем его, здорового человека, держат в больничной палате? Вчера ему сказали, что выпишут через неделю. Но и потом целый месяц ему запрещено работать.
Савада аккуратно навещал друга каждое воскресенье. Сегодня Эдано встретил его во дворе.
— Молодец! Уже здоров? — обрадовался механик.
— Да. Но отпустят только через неделю.
— Ничего. Совсем недолго.
Они сели на скамейку и больше молчали, чем говорили. Эдано обратил внимание, что его друг загрустил.
— Что тебя беспокоит? — спросил он.
— Дом, семья. Как они там: живы, нет? У нас прошел слух, что скоро разрешат переписку через Красный Крест.
— Я тоже хотел бы получить весточку от деда. Он ведь не знает, что я жив. Камикадзе… А ты знаешь, что Нагано столкнули с лесов? — неожиданно спросил Эдано.
— Вот как? — искренне удивился Савада. — Не знал. Значит, кто-то меня опередил. Есть и у нас верные друзья, — хлопнул себя по колену Савада. — И становится их всё больше…
Эдано, лежа на койке, листал газеты. Бросился в глаза крупный шрифт заголовка: “Император Японии человек, а не бог”. “Заявление императора Хирохито об отказе от божественного происхождения”. На фотографии невысокий человек в обычном пальто и примятой фетровой шляпе. Подпись — “Император Хирохито осматривает жилые кварталы Токио, разрушенные авиацией”.
Эдано лихорадочно пробежал статью глазами, вгляделся в лицо человека на фотографии.
Да, конечно, это он. Портреты императора висели в школе, в авиаучилище и в штабе отряда. Император был изображен на белом коне в сверкающей фельдмаршальской форме. Там он выглядел богом…
“Значит, всё было обманом, — горько подумал Эдано. — Позолоченная мишура. За что же погибли мои друзья? Кому нужны были такие жертвы, столько крови?”
Он схватился за голову и застонал. Впереди снова была ночь без сна, с горькими, растравляющими душу мыслями.
— Что, Дмитро, голова заболела? — услышал он сочувственный голос соседа-русского…
В батальон он вернулся, как в родной дом. Ого, как без него украсили помещение и двор!
Все во взводе рады его возвращению. Эдано внимательно всматривается в лица, старается угадать, кто же отомстил за него Нагано? Но это невозможно.
В тот же день Эдано отправился к Гурову.
— О, совсем молодцом! — сказал старший лейтенант, поздравив его с возвращением.
— Господин офицер, — волнуясь, начал Эдано, — я от всего сердца благодарен вам за заботу. Мне спасли жизнь, и я никогда этого не забуду.
— Ладно! — Гуров усадил гостя — Как самочувствие? Книжки читали? Газеты?
— Спасибо, читал. Читал и думал. В жизни я столько не думал! Мне до сих пор многое непонятно. Но главное я понял: нас наши же правители подло обманули, когда послали на войну. Скажите откровенно, вашего отца, как вы говорили, зарубил японский офицер. Неужели вы не ненавидите нас, японцев?
— Нет, — посерьезнел Гуров. — Я ненавижу японских империалистов, фашистов, тех, кто принес горе моему народу. Но у меня нет ненависти к простым людям вашей страны, Эдано. У советских людей нет чувства национальной вражды!
— Да… вы правы. Вот меня лечили. Нагано дали кровь. Никто нас не оскорблял. Это так…
* * *
Через несколько дней Эдано вышел на построение батальона. Адзума со вздохом облегчения стал в строй. Обычное, каждодневное построение. Но сегодня его течение нарушил сам капитан Мори. Выслушав рапорты, он подал команду “вольно” и неожиданно для всех произнес речь:
— Господа офицеры и солдаты! У нас большая радость. Нам удалось получить танку, которую я сейчас прочту вам. Она написана в первый день Нового года самим его величеством. Внимание!
Он достал листок бумаги и, держа его на широко раскрытых ладонях обеих рук, торжественно прочитал: