— И, подражая им, вы решили отпустить себе бороду?
— А почему бы и нет? Если б можно было, я бы оброс шерстью, как обезьяна. Я готов на все, что поможет мне бороться против ваших порядков…
И принц Жион закончил свои показания тем же, о чего начал Косымбеску: он предрек нам скорую погибель.
Остальные, «свидетели Иеговы», тоже довольно откровенно ответили на вопросы майора. Они отнюдь не скрывали своих целей. Один из них прямо признался, что он бывший полковник. Он сказал:
— Расстрелять нас вы не можете — закон не позволит. Значит, вы отправите нас в тюрьму. Ладно. Наберемся терпения, тем более что ждать осталось недолго. Наши друзья скоро высадятся. Остановить их вы не сможете. У вас есть атомная бомба? Нет? А у них она есть. И, если понадобится, они ее на вас сбросят. Обязательно сбросят. Поверьте моим словам, я ведь военный. Кто располагает таким уникальным оружием, не станет ждать, пока оно устареет. Или пока противник обзаведется тем же… Так что ждите: американцы обязательно сбросят вам на голову атомную бомбу.
Выслушав эти рассуждения, мы с Орошем решили, что нет никакого смысла оставаться до конца допроса. Нам и так все было ясно, и мы отправились в уездный комитет партии. По дороге Орош рассказал, что Бушулянга в сопровождении Бэрбуцы уже успел в селе Темею свидеться с тамошними кулаками и договориться, что они не впустят в село коммунистов-агитаторов.
— Бушулянгу еще можно понять, — сказал я Орошу. — Он крепко связан с прошлым и надеется на возвращение старых порядков. Но как понять Бэрбуцу?
— Через день-другой ты узнаешь, что за человек этот Бэрбуца, товарищ Бэрбуца. Пока я ничего больше не скажу. В одном только могу тебя заверить: мне все уже ясно…
Приехав в уездный комитет, я узнал, что мою лошадь накормили, почистили, расчесали. Я сказал Орошу, что хочу съездить в Блажинь, а оттуда, возможно, и в Темею.
— Одному тебе ехать нельзя, — сказал Орош. — Возьми с собой двух-трех сопровождающих, по крайней мере до Доли. Какой смысл рисковать, особенно теперь, за несколько дней до выборов.
— До Доли рукой подать, и я не хочу никого отрывать от дела.
В конце концов я убедил Ороша, что могу ехать один.
Прежде чем выехать, я проверил свое оружие и на всякий случай положил в вещевой мешок несколько гранат. Потом я вывел лошадь из конюшни, оседлал ее и выехал на улицу. За городской окраиной я увидел поле и лес и принялся насвистывать, как будто мне было двадцать лет. Тонконогая мышастая лошадка, очень доверчивая, резво устремилась вперед по уже знакомой нам обоим дороге. Я старался ни о чем не думать, не вспоминать ни о далеком прошлом, ни о событиях минувшего дня. Езда в вольном поле была подлинным отдыхом, и у меня было такое чувство, что все образуется. Я ощущал себя сильным и ловким верхом на этой резвой лошади… Село боярина Албу Доли я проехал не останавливаясь. Дорога в Блажинь снова привела меня к болоту, которое тянулось вдоль шоссе…
У мира нет границ.
Границы есть у жизни.
У мира нет границ…
Проезжая мимо болота, я увидел необычное зрелище: из-за облаков выглянуло солнце, и болото засверкало, как будто покрылось тысячами зеркальных осколков. Вся округа вдруг повеселела, все сияло, играло под лучами солнца, а оставшийся позади лесок струился, трепетал и, казалось, убегал куда-то вдаль.
Я остановил коня, чтобы полюбоваться фантастической картиной сверкающего болота. Ничего подобного я никогда не видел. «Только бы это длилось подольше!» — думал я. Но внезапно налетевший ветер также мгновенно все изменил: солнце спряталось за облаками, его веселые блики погасли, и болото снова приобрело мрачный и мертвый вид. Вдруг моя лошадка тревожно заржала. Похоже было, она чего-то испугалась. Я огляделся: кругом не было ничего необычного. Однако лошадь продолжала ржать со сдержанным беспокойством, и я чувствовал, что она вся дрожит, как будто чует какую-то опасность. Я снова стал оглядываться и вдруг заметил, что в нескольких шагах от меня из болота торчат чьи-то ноги. Человека бросили в болото, и оно его затянуло, а ноги остались торчать на поверхности. Судя по обуви, это был бедняк. Я вспомнил те далекие времена, когда сам носил перепачканные грязью опинки, и произнес вслух:
— Это был бедный человек… очень бедный…
Никто не откликнулся на мои слова…
Я тронул коня и поехал все той же дорогой, ведущей в Блажинь. В мире как будто бы ничего не изменилось, но в настроении моем произошел резкий перелом. Кто этот новый покойник, эта новая жертва? В том, что это была еще одна жертва той борьбы, которая велась во всем уезде и по всей стране, я ни на секунду не сомневался.