Я спросил человека, который ехал со мной рядом:
— Ваше имя Думитру Кичура?
— Он самый! Вы меня знаете, товарищ?
— Знаю. И рад, что мы снова встретились.
Я говорил правду: я ощущал какую-то щемящую радость. Как ни странно, эту радость пробудили во мне воспоминания о лагере, в котором мне довелось сидеть во время войны.
…Лагерь под Тыргу-Жиу был окружен лесистыми горами. В летнее время леса зеленели, зимой становились белыми от снега. Когда небо прояснялось, леса блестели на солнце и казались серебряными. Но мы редко видели солнце. Чаще всего небо было затянуто тучами. И все же заключенные почему-то часто поднимали глаза к небу. Может быть, они верили в бога? Может быть, к нему они обращали свои взоры? Вряд ли… Но вид бескрайнего высокого неба почему-то успокаивал. Вид неба вселял надежду.
За высоким забором с колючей проволокой, окружавшей лагерь, на его южной стороне тянулось голое заснеженное поле, а за ним небольшой лесок из молодых акаций. Мы знали, что там лагерное кладбище. Оно тоже было окружено колючей проволокой: после смерти заключенные снова попадали за колючую проволоку… Но не только они. На лагерном кладбище хоронили и солдат из охраны. Говорили, что солдатских могил там даже больше, чем могил заключенных. Потому что солдаты из охраны были все люди пожилые, взятые из запаса, непригодные для фронта. Да и условия лагерной жизни были для них тяжелы. Их мучили не меньше, чем бесправных заключенных. Я узнал это, когда мне довелось однажды поговорить по душам с одним из солдат. Я запомнил имя этого человека: Думитру Кичура. Он рассказал мне о своей семье: два его старших сына погибли на фронте. Младший тоже был на войне, и от него уже давно не было никаких известий. Поняв, что я сочувствую ему и таким, как он, Думитру Кичура спросил, не знаю ли я, когда кончится эта ужасная война.
— В нынешнем году, — сказал он, — нас, запасников, пригнанных сюда охранять лагерь, уже не так мучают. Но в прошлую зиму — господи спаси и помилуй! Зима-то была лютая, с метелями и морозами, со страшным снегом, а нам не дали ни полушубков, ни зимних шапок. В поле снежный ураган и мрак, а мы ходим в тоненьких шинельках — ветер продувает их, точно они бумажные… Мы умоляли полковника: «Господин полковник, дайте нам увольнительные на два-три дня, мы съездим домой и привезем свои тулупы, кэчулы, шерстяные носки». — «Какие тулупы? — кричит он. — Какие кэчулы? Если вы посмеете еще хоть раз пикнуть про тулупы, я вас всех в карцер засажу! Здесь казарма, а не бабья хата. В казарме солдат обязан носить казенное обмундирование. Солдат не в форме — это не солдат!» — «Господин полковник, без тулупов и кэчул мы погибнем». — «Дело ваше! Государство призовет других. Мужиков у нас хватает… Кэчулы… тулупы… вишь чего выдумали! А форма? А устав?» Мы тоже знали, что по уставу никаких тулупов не полагается. Но ведь мы все люди пожилые, среди нас были и слабые старики. Как выстоять на часах в шинели, когда вокруг непроглядная мгла и страшный мороз? Вот многие и не выдерживали. По утрам мы подбирали трупы замерзших и отвозили их на кладбище, в лесок. Там их раздевали. Зачем мертвому одежда? Мертвому уже ничего не нужно…
— И вы хоронили их голыми?
— В чем мать родила… Да и это было не просто. Очень мы намучились с рытьем могил. Земля-то замерзла, лопатой ее не возьмешь. Приходилось разжигать костры, чтобы она оттаяла… Вот так мы их и хоронили. Кресты заготовляли впрок. Крестов на всех хватало. Видали, сколько там крестов? А полковнику хоть бы что — ему устав дороже нашей жизни. Бывало, что жены наши сами догадывались и привозили из дому тулупы и кэчулы. Но и тогда полковник не разрешал их надевать. «Если я еще раз услышу про тулупы, я отдам вас под суд». Что делать? Терпеть. И ждать. Вот мы и терпели, и надеялись на бога…
Думитру Кичура, который говорил мне когда-то эти слова, ехал теперь рядом со мной верхом на лошади. А впереди, на другой лошади, везли труп человека, погибшего в болоте.
— Значит, вы все же уцелели, — сказал я.
— Уцелел. А сыновья погибли. Все трое. Остался только зять… И вот теперь нас снова убивают. Вчера одного бросили в болото. Сегодня, может, настанет черед другого. Как вы думаете, дорогой товарищ, сколько еще нужно терпеть? Ведь нас много, а их мало. Как же они смеют? Я вот все время спрашиваю: как они смеют?