— Ты был в Яссах, когда началась война?
— Так точно, товарищ майор. Я был в Яссах. В первые дни войны. Я был солдатом в части под командованием капитана Теодота Чиорану, это один из братьев Чиорану. Недельки через две меня перевели в другую часть и вскоре отправили к черту в пекло — на фронт.
— Хорошо, — сказал майор. — Мы сейчас поговорим. Вероятно, вам придется сделать письменное заявление.
— Так точно, — сказал бывший солдат. — Я согласен дать письменное заявление… Разрешите только передать домой, что я задерживаюсь в городе, пусть дома знают. Оно ведь теперь не редкость, что человек ушел из дому на часок-другой да и не вернулся.
Майор обратился к собравшимся:
— А кто из вас товарищ Урзичану?
— Только я, товарищ майор, — ответил маленький, щуплый человек с длинными, зачесанными назад каштановыми волосами, с грубыми чертам загорелого лица и неподвижными темными глазами. — Другого человека с таким именем вам не сыскать во всем нашем уезде, товарищ майор. Меня зовут Урзичану. Бика Урзичану.
— Вам известны какие-нибудь факты из биографии братьев Чиорану?
— А как же! Очень давно известны, товарищ майор. И я все вам выложу… Как на духу. А еще вот взгляните-ка на эти документы.
Он вынул из кармана старый, пожелтевший конверт и передал его майору.
Майор взял конверт и сказал:
— Вас я тоже попрошу остаться. Мы побеседуем.
Вдова Мардаре внимательно слушала все, что говорилось в комнате. Потом встала и сказала, обращаясь снова к Орошу:
— А нас, товарищ секретарь, отпустите с богом… Нам пора ехать домой. Мы же еще не похоронили Мардаре… — Она погладила по голове ребятишек, прильнувших к ее юбке: — Идемте, ребятки, домой… Нас ждет отец. Ждет, чтобы мы его похоронили… Ничего другого мы уже сделать для него не можем. Ничего…
И она пошла к двери, сопровождаемая своими детьми. Но прежде чем выйти из комнаты, в последний раз обернулась к Орошу:
— Не прощайте бояр из Кырну, товарищ секретарь! Не дай бог, если вы их простите! Не дай бог, если вы их отпустите… Бог вам этого не простит, товарищ секретарь. Господь вас накажет…
Когда вдова Мардаре с детьми и сопровождавшие их крестьяне ушли, майор попросил оставшихся сесть поудобнее:
— Разговор будет длинный, — предупредил майор. — Товарищ Паску, начните вы. Расскажите нам все, что знаете. Расскажите все, что вы видели. Только не торопитесь…
— Так точно, товарищ майор!.. Значит, дело было так. В субботу… да, да, ясно помню, что было это в субботу. В первую субботу после начала войны. А я был солдатом в части капитана Теодота Чиорану. И вот этот самый капитан, то есть Теодот Чиорану…
Да, это было в самом начале войны, настоящей большой войны. Но в Бухаресте в те дни никто не слышал орудийного грома. Не слышно было и пулеметных выстрелов. Стояли чудные солнечные дни. И казалось, на всей земле — мир и благодать, казалось, никакой войны нет… Бухарест жил своей обычной жизнью. В ресторанах и кафе господа лакомились черной икрой, сочными мититеями и бифштексами, приготовленными на гратаре. Оркестры исполняли модные песенки и старинные, пронизанные сладкой грустью романсы. Всюду, как и всегда, было много женщин, красивых нарядных дам, девушек. В то лето бухарестские женщины казались еще более обольстительными, чем когда-либо. Смерть петляла где-то совсем рядом, но все как будто условились ее не замечать. Правда, по вечерам город был затемнен. Но затемнение началось еще до войны, и к нему привыкли. Никто не связывал затемнение с уже начавшейся войной, которая шла где-то далеко-далеко на востоке. Войну никто не видел… Войну никто не слышал…
— Война еще продолжается или она уже кончилась?
— Включи радио — послушаем…
Люди включали радио, и комната наполнялась веселыми голосами и веселой музыкой. Звучали новые песенки. Новые танцевальные мелодии. И старые танцевальные мелодии: вальсы, польки. В те дни по радио часто выступала Росита Серано, испанская певица, очень популярная в Германии. И цыганка Илинка Фустан, которую кто-то подобрал на панели одной из бухарестских окраин. Говорили, что у дверей этой новой знаменитости постоянная очередь молодых бояр.
Иногда война все же напоминала о себе жителям Бухареста и приносила им маленькие неприятности: среди бела дня вдруг начинали выть сирены и над городом с ревом проносились «мессершмитты». Воздух содрогался от самолетного гула, дребезжали оконные стекла… Потом снова становилось тихо.
— Война!
— Она далеко… И с каждым днем уходит все дальше.
— Нам нечего опасаться. Через две-три недели, самое большее через месяц Гитлер продиктует условия мира, свои условия.