— Немцы сильны! Немцы очень сильны! Они наступают на всех фронтах. И побеждают на всех фронтах.
Люди болтали о войне с поразительным легкомыслием. Было как-то странно и удивительно слушать эту болтовню. Было странно и удивительно слушать, как легко люди болтают о жизни и смерти. О смерти и жизни… Каждый был убежден, что умрут другие, кто угодно, только не он…
С наступлением вечера город окутывала тяжелая, густая, влажная мгла, попахивающая нефтью. Казалось, у жителей Бухареста теперь глаза как у кошек. Все научились ориентироваться в темноте. Ночные бары и рестораны работали до утра. В них появились новые клиенты: немецкие офицеры. Через некоторое время появились и итальянские офицеры. Все как на подбор смуглые, черноглазые, веселые, шумные… Хотя, если присмотреться внимательно, можно было разглядеть, что под маской этой бурной веселости прятался страх: страх смерти…
Был разгар лета. Июнь, июль… Созрели вишни к черешни. Над городом жарко пылало солнце. Газетчики несколько раз на день обегали улицы, громко выкрикивая названия своих газет. Их быстро раскупали. Газеты стали интереснее — они были переполнены вестями о войне. Язык военных сводок был лаконичным и непреклонным. Каждая сводка, казалось, окончательно решала все проблемы войны. (О проблемах мира не писали. О мире никто не думал.)
В провинции царила та же атмосфера, что и в Бухаресте. И там полагали, что война продлится несколько недель и закончится полной победой Гитлера и Антонеску. Эти настроения подогревались не только содержанием бухарестских газет, но и местными адвокатами, помещиками, лавочниками, которых война пока еще не коснулась. Ведь на войну ушли крестьяне. Впрочем, среди сельских жителей тоже было немало людей, которым удалось уклониться от фронта: богатые за взятку получали бронь как «незаменимые» специалисты по кукурузе, хлопку и свекле. Они обещали поставлять свою продукцию для нужд фронта, и это избавляло их самих от необходимости умирать за «веру и отечество».
Я уже говорил, что в первый же день войны был арестован, но в лагерь меня отправили не сразу. Сперва мне довелось очутиться в провинциальном городке Т. В центральном кафе этого городка всегда царило большое оживление. Здесь собирались местные чиновники, адвокаты, политиканы и часами рассуждали о войне. От выпитого пива головы их воспламенялись, и эти доморощенные стратеги в один голос восхваляли героизм фашистских войск. Я как-то попытался умерить их воинственный пыл и напомнить, что под Одессой все еще гибнут тысячи румынских солдат. Мой друг, служащий префектуры, предупредил меня, что лучше не ввязываться в подобные дискуссии, иначе мне не избежать больших неприятностей. И зачем говорить этим людям правду? Они все равно не смогут ее понять. Сам он, как и я, не сомневался, что поля сражения на Востоке превратятся в огромное кладбище для румынских солдат.
Первая военная осень была в Румынии длинной и теплой. Хотя война все еще удалялась от румынских границ, она уже давала о себе знать многочисленными ранеными, которых с каждым днем все больше и больше прибывало с фронта. Все госпитали были переполнены. Появились первые инвалиды. Больше всего их было в деревнях. Да, там они были заметнее, чем в городе.
Вот деревня, в которой мне приходилось бывать в ту памятную осень.
Она уже полна военных вдов. Одна из них живет по соседству со мной — она ютится в жалкой хибаре с дырявой крышей. Когда идет дождь, женщина собирает своих детей — их у нее четверо — и накрывает всех старой рогожей. Дождь проходит, и она вытирает лужи. Попытка замазать глиной дыры в потолке не приносит успеха. Ест она только мамалыгу и пустую похлебку. Одета нищенски. Траура по мужу она не носит, если не считать того, что в ее юбке, сшитой из лоскутьев старой материи, есть несколько черных полос. В доме уже почти не осталось никаких признаков того, что здесь жил когда-то мужчина, «герой», павший за «Христа и цивилизацию» в далеких русских степях. Крохотный дворик. Две курицы. Дети в одних рубашонках играют у сломанного забора.
— Твой муж погиб, Иоана?
— Да, господин. Его забрали у меня, и он погиб.
— А земля у вас есть?
— А как же, четверть погона.
— А пенсия за мужа?
— Есть и пенсия — шестьсот лей. Я получаю ее раз в три месяца, а хватает еле-еле на месяц…
Иоана разговаривает спокойно. Она не плачет и не жалуется. Она уже привыкла к своему безнадежному положению. Правда, улыбки на ее лице не увидишь. Но она ведь и раньше не очень-то часто улыбалась.