В селе уже есть не только вдовы, но и инвалиды. Двое местных парней вернулись одноногими. Третий лишился обеих ног — их ампутировали до самых бедер… Все же и он каждый день приползает в кабак. Нижняя часть его туловища зашита в холстину, наподобие мешка, и подшита куском кожи; в руках — два коротких костыля. Он просит стаканчик цуйки и начинает рассуждать о своем положении:
— То, что я остался совсем без ног, принесло государству большую экономию: при демобилизации я получил только куртку. Я-то, конечно, пробовал спорить: «Господин сержант, говорю, а штаны?» А он говорит: «Какие штаны? Зачем тебе штаны?» — «Повешу их на стенку и, глядя на них, буду вспоминать то времечко, когда и у меня были ноги… А может, отдам их брату… Вам-то какое дело?» — «Ах ты, нахал, — говорит сержант и хватается за ремень, — растак твою мать! Если твой брат хочет получить штаны от государства, пусть отправляется на фронт и идет в бой за короля и отечество!» — «Как же ему идти на фронт, ежели его и на свете не существует. Нет у меня никакого брата». — «Вот видишь, какой ты жулик? Я вас хорошо знаю: все вы жулики». — «Мы не жулики, мы безногие».
Потом безногий начинает рассказывать в том же ироническом тоне о своей службе в армии, о боях, в которых он участвовал. Сельский жандарм уже несколько раз предупреждал его:
— Эй ты, безногий! Попридержи язык, не то отправлю тебя в трибунал. Ты, видать, наглотался большевистской заразы и разлагаешь молодежь.
Безногий, однако, никого не боится. Ему нечего терять. Получив пенсию за инвалидность, он пропивает ее в два дня.
— Что мне за дело до военного трибунала? Ноги я уже потерял, жить все равно не хочется… Дайте-ка мне еще рюмочку и пачку табаку…
Получив требуемое, безногий хватается за свои костыли и уходит. Он прыгает по дороге, как огромная лягушка. Никто на него уже не обращает внимания. К нему привыкли даже дети.
В Бухарест все чаще стали прибывать поезда с ранеными. Михай Антонеску, правая рука генерала Антонеску, решил устроить пропагандистский спектакль и отправился в Плоешти, чтобы лично встретить один из этих поездов. Войдя в санитарный вагон, всесильный министр подошел к койке, на которой лежал уже немолодой солдат с серым, пепельным лицом. Вслед за министром шла целая толпа фоторепортеров, готовых запечатлеть для потомства историческое событие: встречу Михая Антонеску, второго человека в государстве, с крестьянами, пролившими кровь за «христианскую веру и любезное отечество» на Восточном фронте.
Изобразив на лице жалостливую улыбку, министр наклонился к раненому и спросил:
— Дорогой брат, куда тебя ранило?
— В ж… барин, — ответил солдат. — Не выше и не нише, а как есть в самую ж…
Солдаты, лежавшие на соседних койках, заулыбались. Некоторые даже рассмеялись:
— Ха-ха-ха! Слыхали? Здорово он ему ответил. Молодец!
Министр нахмурился. Ему лучше было бы повернуться и уйти, но ведь рядом репортеры. От них не так-то легко отделаться. Они ужасный народ, все видят, все слышат и, главное, все разнесут по свету. И Михай Антонеску, пересилив себя, снова наклонился к раненому:
— Ты меня не понял, дорогой солдат. Я спросил, где ты был ранен… В какой местности происходил тот бой, где тебя ранило?
— А откуда мне знать? — раздраженно ответил солдат. — Я был там, куда послали меня бояре. Больше я ничего не знаю…
Лицо раненого внезапно покрылось испариной, и он закрыл глаза.
— Его лихорадит, господин министр, — шепнул на ухо Михаю Антонеску врач. — Он и сам не знает, что говорит. Не стоит обращать внимание на его слова. Он тяжело ранен в живот и, вероятно, не протянет до утра.
Кто-то из журналистов, желая выслужиться перед министром, сказал:
— А может, он заразился большевизмом? Простые солдаты быстро подхватывают эту заразу. Стоит им вступить в контакт с противником, как они сразу же заражаются…
Другой репортер высказал, однако, иное мнение:
— Вряд ли у него был контакт с большевиками. Начальник поезда говорил, что все эти солдаты были ранены еще до того, как попали на фронт. Они видели только самолеты русских…
Вся эта история очень не понравилась министру. Потеряв самообладание, он вдруг заорал на раненого:
— Да знаешь ли ты, кто я такой?
Раненый облизал сухие губы, открыл глаза и удивленно поглядел на разъяренного толстяка, стоявшего у его койки:
— Откуда мне знать, барин? Никто мне ничего не говорил.
Михай Антонеску окончательно вышел из себя и закричал на весь вагон:
— Я глава правительства! Я председатель совета министров!