Раненый с презрением посмотрел на министра и пожал плечами. Он, видимо, снова почувствовал сильную боль, потому что очень побледнел. Но все же нашел в себе силы сказать:
— Да, да… Ты, наверно, и есть самая главная задница. Я же не спорю…
Михай Антонеску резко повернулся и пошел к выходу. Он так поспешно покинул санитарный поезд, что даже забыл раздать сигареты, табак, бритвы и прочие заранее приготовленные подарки, которыми были набиты карманы сопровождавших его чиновников.
В бухарестских ресторанах выступали цыгане. Те, посетители, кому это было по карману, ели, пили и слушали музыку. В ночных барах отплясывали модные танцы вперемежку с вальсами, напоминающими о далеких мирных временах.
Далекое мирное время… Кто вернет его мне?
В Бухаресте в начале войны было около полутора миллионов жителей. Много было беженцев из Северной Трансильвании, которую Гитлер и Муссолини подарили венгерским фашистам. Что касается меня, то я был постоянным жителем столицы. У меня была квартира, у меня был даже собственный телефон, по которому мои друзья иногда сообщали мне последние новости, неважные новости. С каждым днем во мне все усиливалось и росло предчувствие катастрофы, к которой катилась страна. Телефонные звонки были сигналами, предвещающими эту катастрофу.
Но вот однажды мне позвонил поэт Алексис Шопрон и попросил приехать — прослушать его новую поэму. Шопрон писал мало, печатал свои произведения редко. Он был совершенно равнодушен к литературной славе. Как ни странно, этот отнюдь не тщеславный человек придавал огромное значение своей внешности. Он был известен своей элегантностью и, желая придать себе еще более изысканный вид, носил монокль. К тому же он придумал себе таинственную биографию, согласно которой он оказывался прямым потомком одного восточного принца. Словом, Шопрон был чудаком, но, безусловно, талантливым чудаком. Так как он почти никогда не приглашал своих друзей к себе, я сразу же принял его приглашение и спросил:
— А когда мне прийти?
— Если можешь, сейчас, — ответил Шопрон. — Еще и чернила не высохли на моей рукописи, но я горю желанием услышать мнение истинного ценителя. Я обратился к тебе, потому что знаю: ты человек искренний. Ты порою резок, но это как раз то, что мне нужно.
Я спросил:
— А как называется твоя поэма?
— «Грустный вальс», — ответил Шопрон. — Надо бы придумать что-нибудь получше, тем более что «Грустный вальс» есть уже у Сибелиуса. Но ничего другого мне пока в голову не пришло.
Дом, в котором жил Алексис Шопрон, был мне хорошо знаком. Большой старый дом рядом с парком Чишмиджиу. Его давно не ремонтировали, поэтому он выглядел заброшенным и даже несколько таинственным, как будто в нем обитали не люди, а привидения…
Разыскав нужную дверь, я нажал кнопку звонка. Шопрон был в спальной пижаме, неумытый, небритый. Я почувствовал, что от него пахнет спиртным. Войдя в комнату, я увидел, что там уже кто-то есть; незнакомец, блондин с испуганным взглядом, был одет в какой-то странный, слишком просторный, словно бы с чужого плеча, костюм. Я присмотрелся к нему, он был страшно худ, бледен — словом, выглядел так, будто недавно поднялся с постели после тяжелой болезни. Алексис Шопрон сказал:
— Познакомься, это мой старый друг из Ясс — доктор Шпигель…
Я равнодушно пожал руку доктору и обернулся к поэту:
— Ну-с, а где же твоя поэма?
Шопрон был чем-то расстроен. Похоже, он даже забыл, зачем пригласил меня к себе. Я повторил вопрос:
— Где поэма? Перестань ломаться, ты же не девушка. Читай…
— Она очень длинная, — рассеянно сказал Шопрон. — Боюсь, она нагонит на вас тоску.
Доктор Шпигель молчал. Я продолжал свое:
— За меня не беспокойся. Ты знаешь, я ведь давно интересуюсь твоими стихами. Я всегда считал тебя человеком талантливым, хотя и лентяем…
— Ладно, будь по-твоему…
Шопрон взял со стола несколько листков бумаги, исписанных мелким почерком, и начал читать:
Шопрон читал очень медленно. Очень тихим и грустным голосом. Не менее грустным, чем слова его «Грустного вальса», поэмы о том, как обреченные люди исполняют танец смерти среди крови и грязи ужасной войны…