— Настоящий кофе? — удивился доктор Шпигель. — Я уже забыл его вкус.
Снова задрожали стекла — «мессершмитты» возвращались. Они летели теперь на небольшой высоте. Шопрон сказал:
— Вероятно, они пытались перехватить русские бомбардировщики.
Гул самолетов затих. Воздушная тревога кончилась, и с улицы снова доносился обычный городской шум. Шопрон открыл окно, яркий дневной свет снова залил комнату. Я подошел к окну и увидел на горизонте высокий черный столб дыма: по-видимому, где-то на окраине начался пожар.
— Горит нефтяной склад, — сказал Шопрон.
Итак, пока мы спокойно обедали и запивали блюда вином, где-то неподалеку умирали люди. А теперь все вошло в нормальную колею и город снова был занят своей обычной суетой.
Шопрон включил радио, и мы услышали голос Илинки Фустан:
Шопрон резко выключил приемник:
— Проститутка! Она уже живет с немцами… После кофе, когда мы курили, Шопрон вдруг сказал:
— Мне хочется написать целую книгу стихов о страданиях, которые принесла с собой война. «Грустный вальс» — лишь начало. Первый набросок. Читая его вам, я увидел, что это только набросок. Много неуклюжих строк, неточных слов, банальных рифм…
Доктор Шпигель спросил:
— Ты полагаешь, что можно написать о людских страданиях, самому почти ничего не испытав? Слов нет, ты талантлив. Но этого мало. Извини, но я думаю, что, несмотря на всю свою талантливость, твои стихи довольно поверхностны…
Шопрон вздрогнул: слова доктора, видимо, причинили ему боль. Он готов был вспыхнуть, но сдержался и сказал довольно спокойно:
— Все это я уже слышал. И не раз… Есть люди, убежденные, что нельзя писать о любви, не пережив сильную влюбленность. Вот этот господин, — продолжал он, указывая на меня пальцем, — придерживается того же мнения. Он думает, что писатель не сможет написать настоящие книги, если он не любит людей. А ты думаешь, что нельзя изображать людские страдания, если сам не страдал. По-моему, все это чепуха!
— Почему ты говоришь это с такой уверенностью?
— Потому что я исхожу из собственного опыта. Я ведь уже опубликовал несколько книжек любовных стихов, и они принесли мне известность. Но сам я никогда не был влюблен. Даю вам честное слово! Надеюсь, что так будет и впредь…
Для меня то, что он говорил, не было новостью. Но Шпигель очень удивился. Видя его удивление, Шопрон весело рассмеялся. Потом вдруг снова погрустнел и сказал:
— Мне уже некогда влюбляться, мое время прошло. Вы когда-нибудь видели больное дерево накануне зимы, когда холодный ветер уже обрушился на него и оно вот-вот рухнет? Вероятно, мне еще предстоит страдать. Мне это не по душе. Зачем поэту страдать самому? Разве недостаточно ему наблюдать страдания других людей? А в наши дни нет недостатка в таких картинах…
— Тут ты прав, — подтвердил доктор. — В наши дни можно наблюдать страдания на каждом шагу. К сожалению, не все остаются наблюдателями. Кое-кому из нас судьба назначила другую роль — роль жертвы…
Рассуждения Шопрона о природе искусства я слышал уже не впервые. Я не разделял его взглядов, но высоко ценил этого человека. Я ценил главным образом его великолепный язык. Впрочем, его безупречные по форме стихи всегда производили впечатление искусственных построений. Несмотря на весь свой формальный блеск, они все же были холодными. Сердца они не затрагивали. «Грустный вальс» произвел на меня большое впечатление именно потому, что был непохож на прежние стихи Шопрона. Эти новые его стихи не поражали таким отточенным, изощренным мастерством. Но, может быть, поэтому они и волновали. Впервые Шопрон написал стихи, идущие от сердца. О стихах Шопрона и о его литературных теориях можно было говорить еще долго, но мне хотелось переменить тему, и я обратился к Шпигелю:
— Уважаемый господин доктор, я был бы вам очень признателен, если б мы вернулись к разговору, который начали до того, как сесть за стол. Я имею в виду события, произошедшие недавно в вашем родном городе, в Яссах. Вам, конечно, известно, что в газетах опубликовали официальное сообщение, грубо извращающее истину. Было много разных слухов, но все они противоречивы, и понять, что произошло на самом деле, очень трудно. Вы нам расскажете?
— Да… Разумеется, если наш друг Алексис, обожающий чистое искусство, не станет возражать.
— Ладно, — сказал Шопрон. — Хотя даже слушать о подобных событиях не очень-то приятно, я возражать не стану. Можете рассказывать. Теперь такие времена, они вынуждают ежедневно слушать что-нибудь такое, от чего волосы встают дыбом. Но что поделать… Начинай…