Шпигель задумался, потом начал свой рассказ:
— В Яссах мы, конечно, тоже подозревали, что Антонеску обязательно ввяжется в войну против Советов. Наш город расположен, как вам известно, недалеко от границы, и ни для кого не было секретом, что туда стягиваются войска. Это создавало в городе тревогу, нервное напряжение. Вы ведь знаете Яссы, не так ли?
— Знаем, — подтвердил Шопрон.
— В Яссах уже и прежде бывали беспорядки, организованные бандами хулиганов. Уже не раз ясские антисемиты громили и поджигали лавки, избивали прохожих. Случались и убийства… Все это происходило в мирные годы. А теперь приближалась война… Естественно, мы боялись… И вот началось. Это было в воскресенье. Раздался грохот артиллерии — повторяю: от Ясс до границы недалеко… «Началась война!», «Мы все погибнем!» — причитали старики и женщины. Мы притаились в своих домах, наблюдая из окон, как по улицам двигаются немецкие и румынские войска — они направлялись к Пруту… На пятый день войны над городом впервые появились русские бомбардировщики. Несколько бомб упало на телефонный узел и военные казармы. Естественно, что среди убитых оказались не только военные — смерть не выбирает. Где война, там и смерть… Но при чем здесь мы? Чем мы виноваты? Разве мы просили Антонеску начать войну? Разве мы требовали, чтобы Румыния выступила на стороне Гитлера? Ни о чем мы не просили. Мы не отвечали за политику Антонеску. Это он захотел воевать с русскими…
Шопрон сидел в кресле с таким видом, будто не слышал рассказчика. Можно было подумать, что его все это не интересует. Но я знал Шопрона и был убежден, что он не пропускает ни одного слова. Так оно и было: он вдруг открыл глаза и сказал:
— Да, вы, разумеется, не виноваты. Вы — евреи… Впрочем, и мы, румыны, тоже ни в чем не повинны. Только Антонеску виновен. Он один несет ответственность за то, что произошло. И за все, что еще произойдет…
Эти слова произвели на рассказчика неожиданное впечатление. Он вдруг покраснел и резко повысил голос:
— Ты говоришь, виноват Антонеску? Только Антонеску и его приближенные? Совершенно верно. Они прямые ответчики. А кто подготовил их приход к власти? Кто им помогал? Разве Антонеску свалился к нам с неба?
Шопрон перебил его:
— Теперь не время заниматься историческими расследованиями. Кто виноват, а кто не виноват — это вопросы, на которые можно будет ответить, когда война кончится. Все войны когда-нибудь кончаются. Не сомневаюсь, что и нынешняя война когда-нибудь да кончится…
— Может, ты и прав, — согласился доктор. — Может, и не наше это дело — задаваться такими вопросами. Другие люди будут судьями, они и решат, кто виноват…
— А нас никто и не спросит, — подхватил Шопрон. — Никто с нами не советовался перед началом войны, и никто нас ни о чем не спросит, когда война кончится…
— И все же мы скажем свое слово, — сказал я. — Когда мы сможем наконец говорить свободно, мы выскажем свое мнение. Даже в том случае, если никто нас не спросит. У нас есть язык. Каждый из нас владеет пером… Ведь до того, как фашисты пришли к власти, мы открыто высказывали свое мнение. Смею вас заверить, господин доктор, что многие из нас тогда не молчали. Да вы, наверно, и сами это знаете. Многие из нас открыто высказывали свои взгляды в демократической печати…
В Шопроне вдруг снова заговорил сторонник чистого искусства. Он запротестовал:
— Пожалуйста, не припутывай меня к этим делам… Я всегда печатал только невинные, аполитичные стихи. Я не был ни за, ни против фашизма. Я был нейтрален. Я всегда презирал политику.
— Любую политику?
— Да, любую. — Он сделал паузу и продолжал в том же тоне: — Это ты изменил поэзии и стал журналистом. Литература потеряла поэта. Может, и не первоклассного, даже наверняка можно сказать, что не первоклассного, но все-таки поэта. А что это тебе дало? Разве тебе удалось изменить ход событий? Можно было бы считать, что твоя работа имела смысл, если б не победил Антонеску и Румыния не вступила бы в войну. А так…
— Ты хочешь поссориться со мной? — спросил я.
— Боже упаси! Я не хочу ни с кем ссориться. Мне теперь не до этого…
Он сделал длинную паузу и сказал уже другим тоном, тихим и печальным:
— Я ведь скоро умру. Даже скорее, чем может показаться. Этого еще никто не знает, но вам я могу довериться…
— А что случилось? Выглядишь ты неплохо.