— Может, сварить еще?
Я согласился. Доктор сказал:
— Да, если тебе не трудно… Прости… Я и так уже доставил тебе немало хлопот. Знаешь, я долго вертелся около твоего дома и, пока не увидел, что швейцар ушел в табачную лавочку, не смел войти в подъезд. Разумеется, ты мог и не впускать меня в квартиру. Ты мог сделать вид, что мы даже не знакомы…
— Что за чепуха! Как это так не знакомы? Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Здесь и останешься. Учти, ты здесь в полной безопасности. Я ведь не вызываю у властей ни малейших подозрений. Поживешь у меня, пока я не найду для тебя пристанище.
— Спасибо, — сказал доктор. — В сущности, я никогда не сомневался в твоей дружбе. Однако… В последнее время случилось столько всякого, что уже ни в чем нельзя быть уверенным. В наше время каждый думает только о своей шкуре.
— Все мы люди…
— Да, да, но есть люди, которые легко превращаются в нелюдей.
Шопрон стал готовить кофе, а доктор продолжал свой рассказ:
— Вернувшись из полиции, я застал дома, в приемной, несколько больных, которые меня ждали. Один из них, глубокий старик, попросил, чтобы я принял его первым. «Я живу очень далеко, — сказал он, — и боюсь возвращаться домой в темноте». Я вызвал его первым. Войдя в кабинет, он показал мне листовку. «Вы видели это, господин доктор? В нашем районе все заборы оклеены такими листовками. Нас убьют, господин доктор. Точно говорю вам, нас всех перебьют!» Я прочитал листовку. Она действительно призывала к убийству евреев. Мне удалось кое-как успокоить моего пациента и отправить его домой. Вечером в городе снова был дан сигнал воздушной тревоги. Потом небо озарилось красной ракетой. По-видимому, это был сигнал. Едва ракета погасла, раздались выстрелы. Мы решили спуститься в бомбоубежище. Но вскоре стало очевидно, что воздушная тревога — ложная. За этим скрывалось что-то другое. В городе началась беспорядочная стрельба. А потом до нас стали доноситься крики. Страшные крики избиваемых людей. Начался погром…
Шопрон налил в наши чашки кофе, предложил нам сигары.
— Настоящие гаванские, — сказал он. — У меня еще осталось несколько коробок. Прямо не знаю, что будет, когда они кончатся. Я ведь привык курить во время работы. Если у меня не будет хороших сигар, я не смогу работать…
Мы помолчали. Шопрон вдруг усмехнулся и сказал:
— Вот видите, человек смешон! Я беспокоюсь о сигарах, совсем забыв о том, как мало мне осталось жить… Не думаю я и о бедной портнихе, хотя она наверняка будет горько оплакивать мою смерть…
— А почтальонша? — спросил я. — Она ведь тоже, наверно, прольет слезу?
— Не думаю. У нее тут любовники в каждом подъезде. Ее не волнует ни война, ни бомбежки. Иногда я дивлюсь ее беспечности. Но потом понимаю, что только это и спасает ее от тоски. Честно говоря, я ей завидую…
День клонился к вечеру. Я устал, будто работал весь день как каторжный. А ведь я ничего не делал, только сидел и слушал. Но уйти я не мог, пока не дослушаю рассказ доктора до конца.
— В ту ночь, — продолжал он тихо, — никто в нашем городе не сомкнул глаз. А наутро немецкие солдаты в сопровождении румынских полицейских начали обходить улицу за улицей. На тех домах, где жили румыны, были намалеваны кресты. А на наших домах никаких знаков не было. И это был самый точный знак для погромщиков. Они врывались в наши дома с криком: «Из ваших окон стреляли!» — «Да ведь у нас нет никакого оружия!» — «Все видели, как из этого дома стреляли!» Спорить было бесполезно. Когда люди превращаются в нелюдей, взывать к их разуму не имеет никакого смысла. Некоторых погромщики убивали на месте. Других тащили в полицию. Я оказался в числе тех, кого повели в полицию. На улицах, по которым нас вели, валялись трупы. Убитые лежали около домов или прямо посередине мостовой…
— Плоды войны, — сказал Шопрон. — Именно это я и пытался изобразить в своей поэме.
— Плоды войны? — переспросил доктор Шпигель. — Да, плоды войны, но также и плоды ненависти. Плоды безумия, которое началось еще задолго до войны. Да, никогда еще за всю историю человечества ненависть и безумие не приносили таких обильных плодов.
Я глотнул из чашечки горячий ароматный кофе и обжег себе губы. Быстро поставив чашку на стол, я случайно толкнул радиоприемник, и он неожиданно включился. В комнату ворвался резкий тоненький голосок:
— Выключи радио! — закричал Шопрон. — Выключи сейчас же, или я разобью его!
Доктор Шпигель, по-видимому, даже не слышал, о чем мы говорили. Он весь был во власти своих воспоминаний: