— Еще до того, как нас привели в полицию, нам вдруг приказали лечь на землю лицом вниз. И мы легли, стараясь прильнуть покрепче к асфальту. О, как бы нам хотелось, чтобы земля разверзлась и спрятала нас в своих недрах! Потому что солдаты начали стрелять по лежащим. Они стреляли, ходили по нашим спинам и головам, давили нас сапогами и хохотали. Они убивали и при этом забавлялись. Убийство часто превращается в забаву. Но только у людей. Звери, убивая друг друга, никогда не забавляются… О чем я говорил? Ах, да… Потом приказали встать и бежать с поднятыми руками. И мы встали и побежали. Разумеется, встали те, кого не убили. Мертвые остались лежать… Потом нас привели во двор префектуры. У ворот поджидали другие солдаты и полицейские с резиновыми дубинками и железными палками. Нас обыскали и первым делом, конечно, отобрали деньги. Потом часы и авторучки. У многих отобрали даже запонки. Забрали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Потом нас снова избили. Во дворе полиции были и другие несчастные, которых привели сюда раньше нас. Все были страшно напуганы. Только мертвые сохраняли спокойствие. Их сложили штабелями, как укладывают дрова. Когда двор наполнился, полицейские снова открыли стрельбу. Я упал на землю и спрятал голову за чьим-то телом. И стал ждать смерти… Но смерть не пришла… Мне была уготована другая судьба…
Рассказчик умолк и протянул дрожащую руку к чашке. Я увидел, что на лбу его выступил пот. Он выпил кофе одним глотком и нервно скомкал дрожащими пальцами сигару, едва успев сделать затяжку.
— Кофе был слишком сладкий? — спросил Шопрон.
— Спасибо. Кофе отличный.
— А мне казалось, что я положил больше сахара, чем нужно.
— Стрельба во дворе полиции, — продолжал Шпигель, — длилась всего несколько минут. Но мне казалось, что прошла целая вечность. Никто не знает, что такое вечность. Ни один человек на свете не жил вечность. Ни один, кроме меня. Там, среди трупов, лежащих во дворе ясской полиции, я прожил вечность. Когда палачам надоело стрелять, они объявили, что все мы, то есть все, кто остался в живых, можем встать и разойтись по домам. Мы поднялись с земли. Один из уцелевших даже стал пританцовывать и кричать: «Я жив! Я жив! Я жив!» К нему подошел полицейский и ударил его железным ломом по голове. И человек, который радовался, что он жив, перестал жить… Домой нас, конечно, не пустили. Построили в ряды и погнали на вокзал. Там нас уже ожидал товарный поезд. «Скорей в вагоны! «Быстрее по вагонам, если вам дорога жизнь!»
— Это был знаменитый «поезд смерти»? — спросил Шопрон. — Я много слышал о нем. Значит, такой поезд на самом деле существовал?
— Да, — подтвердил доктор. — Такой поезд существовал на самом деле. В дверях каждого вагона нас снова ждали убийцы. Многие так и не попали в вагоны и остались лежать на перроне…
— Сколько человек вмещал каждый вагон?
— Нас запихали в вагоны, как сардины в коробку. В каждом вагоне было не меньше сотни человек. Двери заперли и заколотили. Щели забили досками. Сразу стало нечем дышать. Было так жарко, что мы стали раздеваться. Разделись почти догола. Среди нас были и раненые — их кровь смешалась с нашим потом. Живые смешались с мертвыми, мертвые с живыми…
Доктор Шпигель вдруг прервал свой рассказ и сказал, что он озяб. Чтобы согреться, он быстро заходил взад и вперед по комнате. Его близорукие глаза покраснели, выражение лица стало напряженным. Забыв о соседях, он вдруг закричал:
— За что? Скажите, объясните мне — за что? Почему? Кому нужно было преступление? Кому оно принесло пользу? Какую пользу? Скажите! Объясните!.. Нет, вы ничего не скажете. И ничего не объясните. Вы такие же, как все. Вас это не коснулось, и вы будете молчать. Вы трусы, трусы… Мне холодно! Почему-то мне ужасно холодно…
Шопрон закрыл окно, взял доктора за руку и, как ребенка, усадил в кресло. Доктор затих. Это была истерика, она не могла продолжаться долго.
— Успокойся, дорогой, — говорил Шопрон. — Успокойся, ради бога тише! Ведь за стеной — соседи. Рядом с моей квартирой есть еще другие квартиры. Если ты будешь кричать, тебе же будет хуже. Довольно. Ничего больше не рассказывай. Мы больше не желаем слушать…
Доктор Шпигель успокоился. Он смотрел то на Шопрона, то на меня удивленными, затравленными глазами. Ему не верилось, что мы не хотим больше слушать. Потом он вдруг расплакался. Тихо всхлипывая, он размазывал руками слезы по лицу, как ребенок.
— Я ведь не для вас рассказывал, — сказал он. — В сущности, я рассказывал самому себе… Мне казалось, что от этого станет легче. Человек должен выговориться. Человек не может таить в себе весь этот ужас. Сердце не выдержит…