— Долой короля! Долой! Смерть нашим врагам! Смерть и месть! Месть и смерть! Долой короля!.. Смерть!..
Ночь, как я уже говорил, была очень теплая. Небо совершенно ясное. Запоздалая осень еще не успела тронуть деревья ржавчиной. Но это была жуткая ночь. Никто не спал. Все ждали событий. Все понимали, что начинается новая эра в нашей истории. Утром по радио и в газетах было объявлено, что Кароль II отрекся от престола в пользу своего сына Михая. Перед отречением король подписал декрет о назначении генерала Иона Антонеску премьер-министром. Таким образом, генерал Антонеску остался верен национальным традициям: революция революцией, но… санкционированная королевским декретом! Газеты сообщали и другие новости: Румыния становится фашистским государством. В правительство, помимо военных и специалистов, вошли также легионеры из «Железной гвардии». Михай Антонеску, молодой человек с меланхолическими глазами, защищавший генерала Антонеску на суде, доверенное лицо нового диктатора, стал министром юстиции. Можно было не сомневаться, что «спасение» Румынии начнется с разгула фашистских банд и погромщиков. (Здесь не место описывать все, что произошло в те жуткие дни. Я надеюсь сделать это в другой книге.)
Итак, Ион и Михай Антонеску стали хозяевами Румынии. Впервые я увидел их в зале суда, когда слушалось дело о нарушении генералом Антонеску румынского законодательства о браке. Мог ли я думать в тот жаркий день, где и при каких обстоятельствах я встречу их вторично?
В годы войны я их не видел ни разу. Но часто слышал голос Михая Антонеску по радио. Когда румынские войска перешли Прут, Михай Антонеску распорядился послать на фронт самолетом Петраке Лупу из Маглавита — «человека, который разговаривал с богом». Заикающийся пастух благословил солдат, отправлявшихся на смерть. Генерал Ион Антонеску сфотографировался рядом со «святым пастухом». Эта фотография появилась во всех газетах, и никто не рассмеялся. Никто не посмел даже улыбнуться. В стране царил страх. Страх перед начавшейся войной. Страх перед легионерскими бандами. Страх перед гитлеровцами. Мог ли я тогда думать, что не так уж далек тот день, когда я снова увижу Иона и Михая Антонеску? И снова в зале суда?
Осень 1944 года. После вынужденного четырехлетнего молчания я снова занялся журналистикой. Я писал статьи, очерки, фельетоны. И вот я снова увидел генерала Антонеску в зале суда.
Теперь это был зал Народного суда на улице Штирбей-Водэ. И снова Ион Антонеску сидел на скамье подсудимых. Но в этот раз уже под охраной. И не один, а в окружении целой группы сообщников. Шел процесс над главными румынскими военными преступниками. А я снова был простым репортером, как и в тот день, когда генерала обвиняли в нарушении закона о браке.
Зал Народного трибунала был обставлен простой мебелью. На возвышении за обыкновенным столом сидел председатель суда, молодой человек с тонким интеллигентным лицом. Рядом с ним народные заседатели — простые люди, рабочие. Вместо прокурора выступали общественные обвинители. Судя по внешности, тоже простые люди, рабочие. На стене висела большая картина: «Воскресение господа Иисуса Христа». Никто ее не снял, и она продолжала висеть за спиной судей. Время от времени в зале включались мощные прожектора. При их свете лица становились мертвенно-бледными. Кинооператоры трещали своими камерами, фоторепортеры щелкали аппаратами. Все объективы были нацелены на обвиняемых. Генерал Антонеску изо всех сил старался выглядеть гордо и независимо. Под лучами прожекторов он напрягал свое лицо, взгляд его становился надменным и презрительным. Остальные обвиняемые с ужасом смотрели на своего вожака: они опасались, как бы он своей позой не ухудшил их положение. Впрочем, их опасения были напрасны. Положение обвиняемых уже ничто не могло ухудшить. Нельзя повернуть стрелку часов вспять. Невозможно воскресить убитых. Жалкие уловки бывшего диктатора, его гордый вид, его упорное стремление доказать, что он унижен, но не сломлен, ни к чему не могли привести. Когда процесс шел к концу, Антонеску уже отказался от своей позы. Он все чаще склонял голову, не желая встречаться глазами со свидетелями. Он уже не смотрел с презрением на фоторепортеров. С каждым днем он выглядел все более бледным и усталым. Вскоре его охватило какое-то оцепенение. Кажется, он даже перестал воспринимать происходящее. Он был в хорошем штатском костюме, но чувствовал себя в нем неловко. Особенно смущало его отсутствие галстука. Вместо галстука он обмотал шею шарфом. То же самое сделали и другие обвиняемые. Лично я никогда не понимал, да и теперь не понимаю, почему у обвиняемых отнимают галстуки, но разрешают носить шарфы. В конце концов, при помощи шарфа можно повеситься ничуть не хуже, чем при помощи галстука. Было бы только желание. Но ни один из тех, кто сидел тогда на скамье подсудимых, не повесился. Они ждали приговора, который мог быть только один: смертная казнь. И они его дождались.