Она тоже была уже немолодая, но и не слишком старая. В вышитом жилете, в длинной юбке и в темной шали. Поражали ее живые угольные глаза. Она вмешалась в разговор, и я с удивлением прислушался: женщина говорила гладко, свободно, легко, не запинаясь и не подыскивая слова. Она обрушилась на человека с палкой и обругала его. Она бранила его почем зря, а он стоял растерянный, даже несколько испуганный и слушал ее. Он пробовал ее остановить, но это ему не удалось. Женщина продолжала говорить почти без передышки. Наконец ему удалось вставить слово:
— Что с тобой, Штефана? Белены объелась, что ли? Я тебя не узнаю. И давно ты стала такой?
— Давно, давно… Ты слеп и не видишь, что у тебя под носом делается. Эх ты, дурак дураком… Хоть и старый, а дурак…
— Стой, Штефана! Погоди минутку, Штефана! Что ты на меня вдруг взъелась? Какая муха тебя укусила? Почему ты ругаешь меня при всем честном народе?
Он словно подлил масла в огонь. Женщина закричала:
— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Ах ты дурак дураком… Почему? Ты пристаешь к товарищам и еще спрашиваешь, почему я тебя ругаю? Ты спрашиваешь, кто партия? Ты спрашиваешь, что будет, если партия тебя обманет? А разве я не партия, дуралей? А ты еще сомневаешься? Как ты смеешь сомневаться? Значит, ты и в своей жене сомневаешься? Ты же мой муж. Значит, ты и в самом себе сомневаешься? Мы сами себя обманем, что ли? — Женщина обернулась ко мне и к Орошу и продолжала уже другим тоном: — Ведь это мой муж, товарищи. Вот я хоть и баба и нигде, кроме Осики, не была, ничего не видела, а вот поняла, что такое партия. А он не понял. Мне стыдно, что он оказался дураком. Мне стыдно, что я замужем за ним вот уже тридцать лет. Только детей он сумел сделать… Их у нас четверо — три девушки и один парень. Их было бы больше, если бы я его послушалась. Но у нас только четверо. Хватит при нашей-то бедности. Так оно всегда бывает с детьми: у кого они есть — пусть радуется. У кого их нет — пусть не жалеет…
Она поискала глазами своих детей в толпе и крикнула им:
— Идите сюда! Познакомьтесь с товарищами. Пусть на вас поглядят…
Они вышли из толпы, и оказалось, что это уже вполне взрослые люди. Все четверо были в мать — и лицом, и осанкой.
— Вот мои дети, товарищи. Один бог знает, как тяжело было их вырастить. Но я их вырастила. А теперь я сделаю их коммунистами. Все четверо будут у меня коммунистами. А что касается моего непутевого муженька, то мне стыдно за него, товарищи. Говорю ему: запишись в коммунистическую партию, как я… А он: нет да нет, боюсь, говорит, что эти, с Запада, высадятся в Констанце, прилетят на самолетах и повесят нас на первой акации… Вот он у меня какой! Боюсь, говорит, за завтрашний день. Опасаюсь, говорит, за то, что может случиться завтра. А что может случиться завтра? Завтра случится то, что мы захотим. Мне стыдно за мужа, товарищи. Дуралей он, вы уж его простите, товарищи…
— Ты меня не оскорбляй, Штефана, — пробормотал человек с дубиной. — Вот погоди, придешь домой, я тебя проучу.
— Думаешь, испугалась? Не боюсь я тебя, дуралей. Это же не твои слова. Это ты повторяешь слова, которым научили тебя Гэлбяза и боярин Цепою. Они тебя накручивают, дуралей. Вот при всех говорю: если не возьмешься за ум, пеняй потом на себя! Не смей даже являться домой — я тебя и во двор не пущу. С таким дуралеем я и знаться не желаю.
Кто-то из толпы спросил:
— И в постель к себе его не пустишь, Штефана?
Женщина смутилась и даже слегка покраснела, но быстро оправилась от смущения и ответила:
— И в постель… Вот вам крест! Он мне противен.
Человек с палкой пробормотал:
— Я тебе противен, Штефана? Ты меня не пустишь в постель? Ты? Ты меня не пустишь…
В толпе засмеялись. Женщина не обратила на это никакого внимания и продолжала:
— Неужто ты до сих пор еще не понял, что ведешь себя как дурак, Агапие? Был ты батраком у боярина? Был. Ел похлебку боярских слуг? Ел. Долгие годы тебя только похлебкой и кормили. Теперь пришло такое время, когда мы тоже можем стать людьми, а ты скулишь: «а если», «а вдруг», «а если вы нас обманете?», «а вдруг прилетят те, на самолетах?» Как тебе не стыдно, Агапие! Трус ты несчастный, Агапие…
Я подумал, что пора бы объявить собрание закрытым, а то появится еще какая-нибудь пара вроде Штефаны и Агапие и тоже начнет выяснять свои отношения при всем честном народе. Но тут я увидел приближающегося к нам всадника. Толпа расступилась. На лошади сидела женщина в сапогах и поддевке. Издали она показалась мне маленькой и толстой, но, когда подъехала ближе, я понял, что она горбата. Лицом она тоже не вышла: маленькие хитрые глазки, большой нос, похожий на картофелину.