Я спросил:
— Он жив?
— Да, жив, жив… И будет жить! Он будет жить!
Мы сразу же прошли в палату, где лежал Цигэнуш. Он выглядел усталым, но глаза его блестели, совсем как в былые времена. Он попытался растянуть свои запекшиеся губы в улыбке, и в конце концов это ему удалось.
— Ну вот, — сказал он. — Партия не оставила Цигэнуша… партия не позволила Цигэнушу отправиться на тот свет…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Клементе Цигэнуш взял девушку за руку и стал потихоньку гладить ее пальцы. Сармиза уже не плакала, но в ее глазах все еще блестели слезы. Время от времени она тяжело вздыхала, как будто все еще не могла оправиться от сильного потрясения.
— Взгляните-ка на нее, товарищи, — сказал Цигэнуш. — Вы видите? Она плакала. Она ревела в три ручья, а теперь стонет. Кто бы мог подумать, что она из отдела кадров? Ведь о женщинах, работающих в спецотделах, ходит другая молва…
Сармиза отняла руку, вынула из сумочки платочек и вытерла глаза. Потом улыбнулась и спросила Цигэнуша:
— Неужели, Клементе, и ты, старый коммунист, бывший подпольщик, тоже думаешь, что тот, кто работает в отделе кадров, уже не человек?
— Нет, я этого не думаю. Но наши враги думают именно так. Они в этом убеждены. А врагов у нас много.
— Наши враги обо всем думают по-своему. Пусть думают что хотят…
— Если бы все дело было только в этом… Но они не только думают по-своему, они действуют. Им уже удалось лишить меня ноги. Еще немного, и по их милости я лишился бы и головы.
Орош слушал этот разговор, но, судя по выражению его лица, он думал о чем-то своем. Он был очень рад тому, что Цигэнуш шел на поправку, но его не покидали другие заботы, другие, как видно, не очень-то веселые мысли. Услышав последние слова Цигэнуша, он спросил:
— Ты думаешь, что если бы остался на попечении одного доктора Дарвари…
— Я бы околел дня через два, максимум через три.
— Значит, Дарвари сознательно тебя не лечил?
— Я убежден в этом. Но это мы с тобой обсудим, когда мне удастся наконец выйти отсюда. Пока я тут лежал, я многое передумал. Мне даже кажется, что мозг мой стал работать точнее, чем до того, как я попал в больницу. Нам надо будет многое обсудить.
— И многое сделать… Кстати, где наш доктор? Он еще здесь?
— Да. Но ему придется сегодня же вернуться в Бухарест ночным поездом. Его ведь ждут и другие больные.
— А что же будет с тобой? Ты снова останешься под присмотром Дарвари?
— Нет уж!
— А как же иначе?
— Я останусь на попечении товарища Розы. Это тоже бухарестский врач, которую выписал сюда наш доктор. Она приехала час назад.
— Она очень симпатичная, — добавила Сармиза. — Только мне показалось… Наверно, у нее было какое-то потрясение в жизни. Я думаю, она пережила какое-то несчастье.
Роза!.. В этом имени не было ничего необычного, и оно не вызвало у меня никаких ассоциаций. Я знал множество женщин, носивших это имя. Одних звали просто Роза, других Розика или Розалия. Я даже помнил женщину, которую звали Синфороза. В молодости она была монашкой, потом бежала из монастыря, вышла замуж за тамбурмажора и родила ему трех девочек. В наших городах очень распространено это имя — Роза.
Орош попрощался с нами и отправился в уездный комитет. У меня не было никаких срочных дел, и я остался с Цигэнушем и Сармизой. Скоро к нам присоединился и Гынж, который сопровождал нас в Осику. Цигэнуш все еще был очень возбужден, он чувствовал, что не сможет заснуть. Мы засиделись у его постели допоздна. В тот вечер я узнал подробнее историю Сармизы и подумал, что хорошо было бы ее записать. Долгие годы я вел дневник. Были у меня и записные книжки, я записывал в них все, что казалось мне интересным и важным. Но в последнее время, особенно с тех пор, как началась эта бурная предвыборная кампания, я перестал вести дневник и забросил свою записную книжку. Я решил, что, если мне случится когда-нибудь писать обо всех этих событиях, придется во всем положиться только на свою память. Впрочем, я не очень-то надеялся тогда, что напишу эту книгу.
— С минуты на минуту явится новый доктор, — сказал Цигэнуш. — Она должна сделать мне еще укол. Я не знаю, как называется то, что она в меня вливает, но именно эта жидкость и спасла мне жизнь..
Осенью сорок четвертого года, когда компартия стала легальной и коммунисты, выйдя из подполья, впервые смогли наконец встречаться открыто, выяснилось, что среди них есть люди, во многом думающие по-разному. Очень по-разному, например, многие относились к интеллигенции. Среди коммунистов были и так называемые «леваки», которые ни во что не ставили интеллигентов.