И старик торжественно протянул мне свою правую руку. Длинную, худую и удивительно красивую руку, хотя от нее уже остались только кожа да кости. Я пожал ее и вздрогнул — она была холодной как лед. Может быть, руки мэтра уже умерли? Может быть, и сам он уже находился на пороге смерти? Руки его были сухими и холодными, как у покойника.
Кто-то из окружающих шепнул мне на ухо:
— Поцелуй ему руку… Чурбан! Поцелуй скорее руку.
Но я еще ни разу в жизни не целовал руку мужчине. Я не целовал руку даже священнику, хотя по деревенским обычаям это было в порядке вещей. И я притворился, что не понял совета. Поэт, кажется, был удивлен, но не обиделся. Он указал мне на место у своих ног и, продолжая покачиваться в своей качалке, вдруг обратился к другому молодому человеку, который стоял за его спиной, словно ожидая приказаний. Это был очкастый юноша, одетый в старый потрепанный пиджак черного цвета.
— Мельхиседек, — сказал ему поэт. — Мельхиседек — король поэзии и мой любимый сын — приготовься.
— Я готов, дорогой отец и великий учитель. Я всегда готов служить вам.
Сказав это, Мельхиседек, любимый сын маэстро и король поэзии, положил на стол чистый лист бумаги, карандаш и приготовился писать под диктовку. Маэстро закрыл глаза и, продолжая покачиваться в качалке, начал тихим, капризным тоном ребенка, затеявшего игру с самим собой, произносить какие-то слова, которые вскоре, к моему великому изумлению, стали слагаться в стихи.
В комнате царила напряженная тишина. Все присутствующие молчали. Молчал даже Диоклециан. И я молчал. Ни звука, кроме таинственного шепота поэта и осторожного шелеста бумаги в руках Мельхиседека. В комнате было тесно и душно. Но я почему-то вдруг почувствовал холод. Я был сильно взволнован и вскоре понял, что все присутствующие здесь чувствуют то же, что чувствую я. Господи! Что же произошло? Мы присутствовали при рождении поэзии, при появлении на свет художественного произведения. Это было рондо, строгое и элегантное… И мне вдруг почудилось, что старая детская качалка сделана из золота, а комната поэта и весь дом его — настоящий дворец. Или храм, в котором происходит волшебная мистерия.
В эти минуты я снова понял, что, в сущности, я человек слабый. Мне хотелось плакать, и я не мог совладать с собой.
Продиктовав свое рондо, поэт замолк. Он устал. Мертвенная бледность покрыла его и без того бледное лицо. Он казался совершенно обескровленным. Так, наверное, выглядят женщины после родов… Пожалуй, с той лишь разницей, что только что рожденные стихи не кричали. Они были записаны на чистом листе бумаги рукой Мельхиседека. Завтра их пошлют в типографию. Лишь после того, как их наберут и опубликуют, они начнут свою жизнь, свою бессмертную жизнь.
Как все это волновало меня! Я был еще очень молод и только начинал писать стихи, но мне казалось, что я рожден быть поэтом. И, как завороженный, я смотрел на живого мэтра.
Наконец кто-то нарушил тишину:
— Это замечательное рондо, маэстро!
Со всех сторон послышались возгласы:
— Бесподобно… бесподобно…
— Какое вдохновение!..
— Какие рифмы!
Тем временем поэт уже несколько пришел в себя. Он снова обратился к сыну:
— Мельхиседек, король красоты, ты все записал?
— Все, отец.
— Ну а теперь… Скажи мне, какая сегодня погода?
— Идет дождь, отец. Небо обложено черными тучами, и идет дождь.
— Хорошо. Записывай…
Теперь я чувствовал, что присутствую уже не только при рождении нового рондо, но при сотворении мира. Да, именно так — при сотворении мира. Разве каждая поэма не вмещает в себя целый мир? И я чувствовал, что слезы застилают мои глаза, ибо я уже знал теперь, определенно знал, что прекраснее и выше всего этого нет ничего на земле. И я дал себе слово, что буду писать стихи. «Наступит день, — сказал я себе мысленно, — когда и мне удастся создавать новые миры, новую красоту, новые слезы… Стихи — это тоже слезы. Боль вписывает их в наши сердца — радость стирает их». Я снова услышал слабый, дрожащий голос поэта:
— Ты все записал, дорогой сын?
— Все, дорогой отец. Без единой ошибки.
— Ну а теперь, сын мой, вспомни, что ты не только король поэзии, но и король щедрости. Угости наших дорогих гостей самыми изысканными яствами…
— Сейчас, дорогой маэстро. Сейчас.
По городу распространялись самые фантастические слухи и легенды о доме поэта, о его семье, о его литературном салоне, а также о его щедрости. Мне приходилось слышать такие рассказы, но я в них не верил. И вот теперь я сам находился в доме Балканского. В комнате снова царила благоговейная тишина. Сумрак все сгущался, в маленьких окнах все печальнее синел умирающий вечер… Мельхиседек, который уходил куда-то, снова вернулся, торжественно неся в руках большой круглый поднос из старинной меди.