- Может, ты еще выпить хочешь? У меня есть…
- Не надо. Скажи – вчера, или позавчера колонна с военными не проезжала? На юг, три бронемашины…
- Сегодня утром. Твои? Останавливались, постояли полчаса, выпивки купили, сигарет. С девчонками нашими флиртовали. Наши недоноски этих девчонок потом в грязи вываляли… А я в окно их видела. Только тебя среди них не было, если только ты внутри… Но они, вроде все из машин вылезли. Может ты отстал? Так ты сейчас в обратную сторону идешь.
- Я не отстал. Они погибли… Все.
Она замолчала. В самом деле – больное какое-то место, безрадостное, беспросветное. Чужое горе никого не удивляет, и принимается привычно-покорно, даже сочувствие кажется неуместным – все равно без толку, ничего не изменится, не вернется… Кофе удивил неожиданным вкусом. Бессознательная память – мой единственный поводырь – отказывалась воспринимать поданный напиток в этом качестве. Приятный вкус, и цвет тоже, но не кофе это, и весь этот мир, как кофе – не мой. Я тут, как заплата на чужих штанах, и что с этим делать – ума не приложу, и ума-то у меня не осталось, беготня одна беспамятная, беспричинная тоска иноземца, потерявшегося ребенка…
- Что с тобой? Тебе плохо?
Я очнулся от теней, мелькающих в голове… Плохо. Только тебе я этого не скажу, тебе еще хуже, ничем ты мне помочь не можешь, и никто не может.
- Устал я, Зоя. Я здесь лягу, на диване – не против? Могу и на полу, мне все равно. Утром встану пораньше, и уйду. Постараюсь никого не встретить, чтобы тебе не досталось за меня.
- Да пусть видят, господи… Пойдем. Не надо на диване. У брата в комнате ляжешь. На кровати, с чистым бельем, хоть одну ночь поспишь по-человечески.
- Зоя, мне в Гвиссом надо попасть. Что это – город, поселок?
- Город. Там ваших много. Военных... Ты же говорил – не помнишь?
- У меня карта есть, там маршрут наш отмечен, пункт, из которого мы выехали… Далеко до него?
- Если на машине – часа три. Может больше, сейчас дороги хреновые, с горючим проблемы, а пешком – я не знаю. Целый день, и то – если спокойно идти, а не отстреливаться...
Комната большая и чистая, с двумя окнами во внутренний дворик. Кровать, шкаф, стол, стул и кресло – мебели немного, вся она старая, но крепкая, добротная, ничего не сыплется, даже половицы не скрипят. Сделано на совесть. Видимо давно делали, когда совесть еще была…
Кровать застелена толстым одеялом.
- Чистое белье в шкафу. Не забыл, как стелить? Если хочешь…
- Справлюсь. Спасибо тебе. Спокойной ночи.
Она чуть помедлила, убедившись, что я нашел белье, вышла, и закрыла дверь. Подойдя к кровати, я приподнял одеяло – зачем свежее пачкать, тут и так есть, не покойник же лежал. Подумаешь, гость долгожданный… Не велик бугор. Чисто, тепло, дом, разговор человеческий – я получил все, что нужно. Раздеваться, или прямо так, поверх одеяла? Да пошли они все… Автомат рядом положу, если и убьют – какая разница, в чем? Сунул его под подушку, армейская модель – здоровенный, тяжелый, весь не поместился, ствол нелепо торчит в дверь. Вот и хорошо, только на спусковой крючок нажать, и посетители получат полное представление о моих к ним чувствах… Могут и в окно, первый этаж, да и лезть не надо, прямо так – из обреза дробового пальнут по кровати, и вся любовь. А еще хуже – к хозяйке, по-тихому, горло перережут, а уж потом гостя… Нельзя спать. Нигде теперь нельзя, никому я не верю. Приоткрыл дверь, чтобы слышать все, что происходит в доме. Перед рассветом уйду. Зою будить не нужно, горячий завтрак не для таких, как я. Не надо было приходить – поспать толком все равно не получится, а вот жизнь чужую поломать… Как бы она ни храбрилась, а платить ее заставят, рано или поздно, и грязная посуда не спасет. Жизнь без правил и ограничений плавно стекает на дно. Даже не животные, у тех хоть инстинкты есть… Мусор. Самоликвидация тупиковых форм жизни. Какие я слова знаю, однако. Для сержанта без определенного статуса, не многовато ли? И еще… Там, в баре, орудуя автоматом, почувствовал внутреннее сопротивление, палец свело на собачке – не нажать. Как-то… по профессии это мне не положено, я же солдат, до сержанта дослужился, и лет мне уже не восемнадцать, значит, видел что-то, смирился, изучил предмет. Не первая странность, и не последняя, эта ниточка меня никуда не выведет, я теперь весь – как клубок разлохмаченный, нитки оборванные торчат отовсюду. Сейчас главное – живым до Гвиссома дойти, там у меня, по ходу пьесы, свои, там можно расслабиться немного, там и подумаем.