- Это как? - Не поняла она.- Она – человек, а он нет? А кто?
- И она – нет… Тебе в детстве сказки рассказывали?
- А при чем тут это? - Насупилась Зуа.- Тебе сколько раз повторять – я не ребенок!
- А мне вот рассказывали… И были в этих сказках особые существа. Бессмертные. Некоторые из них помогали людям, некоторые – наоборот, старались навредить. Превращались, во что угодно…- я тоскливо вздохнул -…в красивых женщин, например.
- Мало ли, что кому в детстве рассказывали? Так это они и есть, да? А на самом деле они как выглядят? Страшно? Чудовища какие-нибудь, да? Погоди, это что же выходит… И Мио тоже? И девчонки?
- Не думаю… Тут много таких, как мы с тобой. Но хозяева не они. А выглядят…- я сел и устало потер виски.- Никак они не выглядят, понимаешь? Никак. Голубой дым, внутри что-то светится, молнии маленькие вспыхивают, искры пробегают…
- И все? - Разочарованно протянула она.- Что же тут страшного? Я-то думала…
Я бессильно рухнул на подушку. Бесполезно. Жизнь не хочет знать, как болит отсеченная душа.
- Зуа, ты меня прости, пожалуйста, но не могу я сейчас тебе объяснить… Плохо мне, сестричка. Очень плохо. Потому что моя королева – чудесное и бессмертное существо, а я рядом с ней – урод, пенек корявый, это я чудовище, ты понимаешь? Я, а не она… Я влюбился в молнию. Во вспышку света изумительной красоты. Смотреть больно, но можно, а дотронуться…
- Постой-постой,- снова не поняла она.- Какая молния? Ты же с ней был? Уставший пришел, счастливый…
- Был. У моей королевы тысяча лиц… Она меня пожалела, убогого, подарила немножко счастья. Щедро подарила, она великодушная – моя королева Рани… Только я тогда не знал, кто она, а теперь мне объяснили. И я своим тупым умишком понял, что радоваться мне нечему.
Дверь открылась, и в комнату вошла Рани. Зуа вскочила, глядя на нее, как на привидение. Я снова сел.
- Зуа, сестренка, иди к себе, ладно? - Попросил я ее. Побледневшая родственница часто дышала, хватая воздух, словно рыба. Наверное, ждала, что вот сейчас королева на ее глазах вспыхнет, и сожжет нас своим ослепительным сиянием. Я обнял ее за плечи и повел к двери.
- Все будет хорошо. Я тебе поплакался, как сестренке, кто меня еще пожалеет? Иди…
Возвращаться не хотелось. Я шел, низко опустив голову, чтобы только не встретиться с ее взглядом, не обжечься и не закричать… Сердце гулко бултыхалось в груди, и ныло, ныло, прося покоя. Где же его взять? Не могу я на нее злиться. Никак не могу. На себя – пожалуйста. Почему я такой урод, недостойный ее ласки и нежности…
Я сел на кровать и почувствовал озноб.
- Садись, моя королева… Ты не против, если я лягу? Что-то мне как-то… Ты говори, хорошо?
Комната вращалась у меня перед глазами. Я лег и закрыл глаза.
- Рани… Если бы ты только сказала. Я бы никогда не посмел…
Ее тонкая рука легла на мой разгоряченный лоб.
- Не говори ничего. Слушай… Отец сделал все возможное, чтобы я родилась и выросла совсем по-иному, чем было раньше. Он выбрал мою мать, потому она умела творить нечто, чего не осталось в других – тепло, уют, покой… В них не было твоей любви, которая дарит счастье и делает больно. Но меня воспитывали так, словно я была сокровищем не только для них двоих – для всего нашего народа. Древние, очень древние предания, в которых еще жила его душа, музыка, рисунки… Книги. Я впитала живое слово, и оно стало моей душой. Я хочу научиться любви, Лем. И научить других. Чувствовать чужое тепло, счастье…. И боль.
- Не надо,- с трудом выдавил я, чувствуя себя всё хуже. - Не надо, Рани… Боль – это плохо. Боль – это сердце рвется и ноет, все внутри болит, все сломано, хочется, чтобы это побыстрее закончилось уже хоть как-нибудь, потому что нет никаких сил терпеть. Боль – это когда ничего не можешь сделать, изменить… когда понимаешь, что все проиграл, и ничего не поправить. Оставайся там, где ты есть. Боль делает нас хуже. Хочется выть, скрючив когти, броситься с высоты и упасть, и разбиться, чтобы только не чувствовать, как жизнь уходит по капле… Я устал, Рани. Я хочу спать…
Наверное, я бредил. Комната исчезла, я стоял на заснеженной равнине. Холод пронизывал мое беззащитное тело, ледяной ветер чужой надежды прошивал его насквозь, я шел, дрожа и увязая в снегу, и повсюду натыкался на маленькие, занесенные снегом холмики. Из одного торчала детская рука, в другом темнело женское лицо, не лицо – маска, слепая, мертвая… А я все шел и шел по равнине, усеянной человеческими телами, мне хотелось кричать, кричать во все горло, так, чтобы задохнуться, захлебнуться этим острым, обжигающим легкие воздухом. Я упал, снег набился мне в глаза, в рот, в нос…