— А почему у нас по радио и на телевидении исполняются только «песни советских композиторов»? — явно кого-то передразнивая, спросила Маша-младшая. — А вот ваши, например, не передают.
— Так потому и не передают, что мы не относимся к этим уважаемым людям, — усмехнулся я. — Не члены мы Союза композиторов. Да что мы! Вы думаете, у нас нет талантливых ребят? Их много, только большинство из них дальше лавочки под окнами дома выступать никогда не будут.
Я замолчал, пытаясь вспомнить судьбу автора замечательного романса «Очарована, околдована». Он так и умер, не услышав его исполнения. Зазвучал он только в годы Перестройки, когда лагерное прошлое за «политику» уже перестало быть препятствием.
— Что, Саша? — Габриэль, конечно же, первой почувствовала, что я куда-то «уплыл».
— Да вот вспомнил... Степан Афанасьевич, а это не будет нарушением дисциплины, если я песней поздравлю женщин с праздником без согласования с вышестоящими инстанциями?
— Ну, если ты будешь держаться в рамках приличия...
— А слова поэта-политзэка в эти рамки помещаются?
Громов сразу напрягся:
— А может, тогда не надо?
— Ну вот вам пример, Мария! — обратился я к его жене. — Жаль, а песня хорошая...
— А что там, такие ужасные слова? — спросила Маша.
— Как раз слова замечательные, и на баррикады он не зовёт. О любви всего лишь...
— Стёпа, ну тогда, наверное, можно же? — требовательно глядя на мужа, сказала Маша.
— А тебе что, не хватает своих песен? — Громову явно не нравилась эта идея.
— Хватает, но там очень уж хорошие слова... Ну, раз нет — так нет. Я одной Габриэль спою, да, Габи?
— Да, мне можно! — тряхнула головкой Габи.
— Так, Громов! — в голосе Маши послышались стальные нотки. — Кто тут мне говорил, что сегодня слово женщины — закон? Саша, можете петь, я разрешаю!
— Ага, а завтра меня на Колыму!? — шутливо испугался я.
— Да иди уже пой! — махнул рукой Громов. — Только без лишних подробностей!
— Ура, Саша, давай! — вскинула руки Маша-младшая.
— Солнышко, всё равно это песня для тебя! — шепнул я Габи, и она стиснула мне руку.
Я быстренько взбежал на сцену и, взяв гитару, подошёл к микрофону. Увидев, что Виталий, сидящий между двумя дородными дамами, вскинул брови, сделал успокаивающий жест: продолжайте, я сам!
— Извините, если кого отвлекаю от важных дел, но я не мог не поздравить сегодня прекрасную половину человечества с этим весенним праздником. Желаю всем женщинам быть такими же красивыми, как весенние цветы, и, самое главное, любить и быть любимыми!
Я тронул струны и, поймав взгляд Габриэль, запел:
«Очарована, околдована,
С ветром в поле когда-то повенчана...»
Я вспомнил, как Габриэль сказала Громову: «Я всегда, когда пою, представляю, что эта влюблённая девушка из песни — это я». А я ведь и хотел ей спеть эту песню как бы от себя.
И я представил, что мы одни в комнате, её глаза и губы совсем рядом, и я шепчу эти слова:
«Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, добрую, милую.»
Даже со сцены я заметил, как заблестели глаза у Маши-старшей.
А Габи? Успевает ли она понимать смысл слов — всё-таки это не повседневный русский?
Но её глаза говорили сами за себя...
«Драгоценная ты моя женщина...»
Почти прошептал я в микрофон и, не дожидаясь реакции зала, спрыгнул со сцены.
Аплодисменты понеслись уже в догонку.
До Габриэль я добраться не успел — жена Громова быстро поднялась со стула и, обняв меня, поцеловала в щёку.
— Саша, какой замечательный романс! Никогда не слышала! Спасибо большое!
От её прикосновения меня ощутимо тряхнуло — в голове промелькнуло что-то тяжёлое и чёрное.
У неё какая-то беда... Но какая?
— Да мне-то особо и не за что! — смутился я. Честно сказать, не ожидал.
— Так без вас я бы никогда и не узнала, что он существует! — Маша промокнула глаза платком. — Романсы — моя слабость! Собираю всё, что могу найти. А вы ещё какие-нибудь знаете? — с надеждой спросила она.
— Ну, могу вспомнить... — неуверенно ответил я.
Конечно, могу. Только надо?
— Классно! — запищала с другого боку вторая Маша. — Мама, ну дай я тоже его поцелую! — дочь постаралась оттереть маму в сторону.
— Тебе ещё рано! — засмеялась мама. — И Габриэль вон смотрит!
— Что, и так тоже рано?! — возмутилась Маша-младшая. — Это же как бы понарошку! Не всамделишный поцелуй!
И умудрилась-таки мазнуть губами по моей щеке.
— Габи, а ты не будешь, что ли, благодарить? — притворно обиделся я. — Смотри, сейчас целая очередь будет, а ты сидишь!
— А я потом, по-настоящему! — засмеялась Габи.