Вольфганг взял трубку звонившего телефона:
— Ja? Guten Tag! Ja, natürlich kann sie das!
С этими словами он передал трубку Штраубергу.
Тот поздоровался и, после короткой речи на немецком, протянул трубку Габриэль.
Габриэль взяла и защебетала на немецком. Несколько раз она взглянула на меня, улыбнулась, слегка покраснела. Что-то это не очень похоже на деловые переговоры! Хотя, с другой стороны, это её дядя, и, думаю, говорят не только о бизнесе. Закончив говорить, Габи протянула трубку мне. А я-то думал, что она и за меня скажет всё, что нужно.
— Добрый день, герр Хеттвер! — сказал я в тёплую трубку с еле уловимым запахом духов Габи.
— А что это так официально? — услышал я весёлый голос Арнольда. — Мог бы и посердечнее поздороваться с родственником!
Я скосил глаза на улыбающуюся Габи. Она сказала?! Хотя чего это я?! С этой постоянной секретностью скоро буду собственной тени шарахаться!
— От души рад за вас обоих и поздравляю! — продолжил Арнольд. — Обязательно сообщите дату официальной помолвки в церкви — думаю, удастся вырваться. Хотя дел сейчас из-за новостей прибавилось. Ты знаешь, о чём я. А что касается вашей с Габи творческой деятельности, то я приложу все усилия для заключения максимально выгодного контракта — в этом будь уверен. И есть кое-какие мысли насчёт организации вашего выступления в ФРГ. Пока это идеи, поэтому промолчу. И, заканчивая: герру Штраубергу можешь доверять полностью — это мой давнишний друг. Да, тебе привет и большая благодарность от большого человека. Ну, до встречи!
Я положил трубку и увидел, как Вольфганг достаёт из своего бара бутылку шампанского — причём, насколько я успел разглядеть этикетку, — настоящего французского.
За бутылкой последовали элегантные бокалы из майсенского хрусталя. Это мы так контракт обмывать будем? Так вроде ещё его не подписали...
Хлопнула пробка, и Вольфганг разлил вино по бокалам.
— Александр и Габриэль, разрешите мне от своего имени — и возьму на себя смелость — от имени фирмы, которую я представляю, поздравить вас с вашим праздником! Желаю вам счастья и любви!
Это он о чём?! До меня не сразу дошло, что я ничего не понял из разговора Габриэль с Арнольдом, потому что она говорила по-немецки. Зато Штрауберг и Вольфганг — поняли! А Габи прямо светится вся! Наверное, каждой девушке приятно, когда ей делают предложение. Хотя слово «приятно» здесь, наверное, не подходит. В случае с Габи — уж точно!
— Спасибо большое, герр Штрауберг, и тебе, Вольфганг!
— Мне кажется, это добрый знак, что подписание предварительного соглашения и ваше предложение руки и сердца совпало! — сказал, до сих пор не проронивший ни слова, Вольфганг.
— Несомненно! — поднял бокал Штрауберг.
— Danke! — улыбнулась Габи всем самой прелестной улыбкой из своего богатого арсенала.
Бокалы встретились над серединой стола с лёгким, мелодичным звоном.
Подписав все заготовленные заранее Штраубергом бумаги, мы вышли из Югендпаласа. Как я и рассчитывал, у меня оставался ещё почти целый час, и мы снова не спеша пошли в центр города. Габи взяла меня под руку, и весь её вид выражал полное довольство жизнью. Временами на лице появлялась лёгкая улыбка — и тогда она сильнее прижималась ко мне.
— Габи, пусти меня! — сказал я в один из таких моментов.
— Куда? — заглянула она мне в лицо, продолжая улыбаться.
— Туда, где ты чему-то улыбаешься.
— А тебе моей улыбки здесь не хватает, разве?
— Хватает, но хотелось бы посмотреть и на причину.
— На улице нельзя, — немного игриво ответила Габи. — Вот придёшь ко мне в следующий раз — тогда и пущу!
— У-у-у, это когда будет! Долго ждать!
— А ты приходи пораньше! — и опять этот лучистый взгляд больших глаз.
— Люблю, когда ты такая! — глядя в эти глаза, в которых хочется утонуть, сказал я. — А вот в Югендпалас ты меня так напугала.
— Не надо это вспоминать, Сашик, — мягко сказала Габи, пожимая мне руку. — Я не хотела на тебя обижаться, просто так получилось само. Я просто представила, что буду одна, долго без тебя, — и мне сразу захотелось плакать.
— Понимаешь, солнце моё, я так устроен, что мне всегда плохо намного дольше и сильнее, когда я кого-то нечаянно обижу, чем когда обидят меня. Это у меня с детства. Мама рассказывала: даже когда человек понял, что я сделал это случайно и простил меня, я ещё долго об этом вспоминаю, и мне стыдно и больно. Может, даже больнее, чем было тому, кого я обидел. И я ничего с этим не могу поделать! Вот и сейчас — я вижу, что ты не сердишься, не обижаешься и, может, даже уже забыла, а мне как будто кто-то постоянно об этом напоминает. И когда я вспоминаю, как обиделась ты — самый дорогой для меня человек, ты, которую я готов носить на руках и оберегать от всего мира, — мне так становится плохо, что я не знаю, что я должен сделать, чтобы ты забыла и никогда не вспоминала.