Вчера они нанесли скоординированный удар.
— И? — не выдержал я.
— Четырнадцать человек, — тихо ответил Громов. — Из них двое детей — четырёх и семи лет.
— Что значит четырнадцать человек? — до меня не сразу дошло.
— Спасти не удалось... — закончил Громов.
— Бл... — еле сдержался я. — Мрази!
— Как ты узнал о них и откуда звонил? — после паузы спросил полковник.
— От Габриэль...
— Ты был у неё в это время? — изумлённо произнёс Громов. — Но родители?
Я посмотрел на него. У них у всех одно на уме?
Я уткнулся лицом в ладони, думая только об одном — что было бы с Габи и со мной, если бы у меня ничего не получилось?
— Ты хочешь сказать? — осторожно продолжил Громов.
— К Габриэль приходил Ахмед, — перебил я его.
— Что?! Как?! — полковник во все глаза смотрел на меня, боясь спросить.
— Она здорова, — ответил я.
— Ахмед не успел ввести ей БО? — спросил Громов.
— Что такое БО? — не понял я.
— Они вводили пациентам компоненты биологического оружия.
— Суки! — я ударил кулаком по коленке. — Их четвертовать мало! Где они сейчас и что с ними будет?
— Они у спецслужб ГДР, а вот что с ними будет — большой вопрос!
— То есть? — я ещё не хотел верить, но тоненький ручеёк знания уже просачивался мне в мозг. — Вы хотите сказать?...
Я замолчал на полуслове и дождался, пока ответ сам сформулируется у меня в голове.
Громов молчал, и тогда я сказал, глядя на него:
— А, ну да, как же я сразу не догадался! Разве ж можно разбрасываться такими ценными кадрами?! Сейчас мы их быстренько перепрограммируем и забросим на Запад, для борьбы с "мировым злом". Мы-то как раз — "добро"! Да, Степан Афанасьевич? "Добро должно быть с кулаками!" Такой у нас лозунг? А ещё с биологическим оружием! С химическими, отравляющими веществами и ядрёной бомбой, куда ж без неё, родимой?!
Я остановился с трудом. Перед глазами всё время была лежащая без сил Габи, огромные чёрные круги под её глазами, прерывистое, еле слышимое дыхание.
— Мрази! Какие же мрази! — я еле удержался, чтобы не добавить — "вы".
— Как ты узнал об этих южных или восточных "друзьях"?
Так... И что ему говорить? Вчера, подключая Громова к проблеме, я думал только о том, чтобы спасти людей и обезвредить этих непонятных "гостей", абсолютно упустив из виду, что придётся объясняться.
— Почему молчишь? — поторопил Громов, буравя меня глазами.
— Степан Афанасьевич, извините, не могу ничего придумать! — откровенно сказал я. — Голова после этой ночи не работает. Завтра бы что-нибудь придумал, а сегодня — не получается!
— А если сказать правду?
Как это удаётся Громову сдерживаться перед лицом такой наглости от пацана?
— Могу! Только вы не поверите, — пожал я плечами.
— А ты попробуй...
— Хорошо, — я немного подумал.
А как будет восприниматься правда без подробностей? Проверим?
— Ахмед был у Габриэль по вызову, сделал ей укол. Когда я пришёл, ей было уже совсем плохо. Мне удалось остановить развитие процесса, хотя я и не понимал, в чём причина такого стремительного его развития. В процессе лечения я установил причину — инъекция чего-то инфекционного или отравляющего. От матери Габриэль узнал, что на вызов приходил Ахмед и что двое его подельников весь день были на вызовах к другим больным. Я заставил её позвонить в госпиталь и отправить медиков по всем пациентам, к которым приходили арабы. Надеялся, что их удастся спасти. И сразу же позвонил вам.
— Что говорила мать Габриэль по телефону? — быстро спросил Громов.
— Я не знаю. Не спросил.
Громов скривился.
— Нужно как можно быстрее это узнать!
— Можно позвонить, — начал было я, но полковник покачал головой.
— Лучше этого не делать, — секунду поразмышляв и решив для себя что-то, он решительно заговорил. — Я сейчас не буду разбирать, что ты тут мне наговорил, мы к этому вернёмся позже. Сейчас просто нет для этого времени! Первым делом нужно узнать точно, желательно до единого слова, что именно говорила мать Габриэль по телефону. И вообще, что говорят сейчас в госпитале. И исходя из результатов будем решать, что делать.
— Всё так серьёзно, Степан Афанасьевич? — спросил я. До меня начинало доходить, что опасность ещё не миновала.