«Никто не может игнорировать того непреложного факта, установленного нашими великими учителями – К. Марксом и Ф. Энгельсом, подтвержденного всем опытом нашей революции, обобщенного в трудах товарища Ленина, что без мировой революции нет перспектив победоносного социалистического строительства в СССР. И хотя наш Октябрь не повлек за собой немедленно победоносных революций в других странах, мы не собираемся на этом основании предаваться меньшевистскому капитулянтскому унынию. Нет, мы видим свой долг в том, чтобы двинуть дело социализма в СССР как можно дальше вперед, показывая яркий пример всему мировому пролетариату. Однако не следует обманывать нашу партию иллюзиями, будто при нашей технической отсталости, находясь во враждебном капиталистическом окружении, можно в мелкокрестьянской стране получить полноценное социалистическое общество. Не стоит уподобляться балаганному фокуснику, достающему кролика из шляпы. Пролетариату нужна правда, а не «нас утешающий обман». Нужно отдавать себе отчет в том, что именно развертывание мировой революции, а не ставка на недостижимое национально-замкнутое хозяйство, изолированное от всего остального мира, создаст реальные перспективы для победы социализма в Советской республике».
Первый раз разногласия внутри прежнего большинства Политбюро не обсуждались в узком кругу, а выплеснулись сразу на страницы партийной печати. И пошла писать губерния! Зиновьев, Каменев, Сокольников, Лашевич – с одной стороны: «Те, кто хочет строить потемкинские деревни «социализма, победившего в отдельно взятой стране», отказываясь от развертывания классовой борьбы в мировом масштабе, неизбежно повернут в сторону классового мира и внутри страны, к союзу с нэпманом и кулаком!.. Товарищ Бухарин уже готов чуть ли не лобызаться с зажиточным крестьянством, видя именно в нем хозяйственную опору процветания деревни и повернувшись спиной к бедняцко-середняцким массам», – стращал Каменев. С другой стороны – Сталин, Бухарин, Рыков, Томский: «За громкими обвинениями Зиновьева и Каменева в поисках классового компромисса стоит их неверие в перспективы нашей революции, в рабоче-крестьянский союз, в кооперативный план Ленина!» – отвечал Николай Иванович Бухарин. Накал взаимных обвинений все возрастал, а Троцкий, к моей радости, пока молчал… Надолго ли?
Тем временем, не особенно волнуясь по поводу разворачивающейся дискуссии, сижу над бумагами. По линии ВСНХ дела нарастают, как снежный ком, а еще надо статью написать по поводу полемики Бухарина с Преображенским. Да и про некоторые старые занозы забывать не следует.
Из своего кабинета звоню в Наркомфин, в валютный отдел:
– Александра Семеновича Сванидзе попросите, пожалуйста… – звоню наудачу, ибо Сванидзе сейчас может быть и в Берлине, где он выполняет функции генерального агента Наркомата финансов. Однако трубка откликается смутно знакомым по берлинской командировке голосом:
– Слушаю вас!
– Здравствуйте! Запишите, пожалуйста, фамилию: Александров.
– Это еще зачем? – удивляется Александр Семенович, забыв даже спросить, кто его беспокоит.
– Затем, что человек с паспортом на эту фамилию не позднее самых первых чисел января прибудет в Берлин и займется деятельностью, которая должна озаботить и вас, и вашего наркома. – Говорю нарочито спокойным, почти безразличным, сухим, деловым тоном.
– Какой такой деятельностью? – Сванидзе начинает закипать. – Будьте добры объясниться! И кто вы такой, черт возьми?
– Совершенно не принципиально, кто я такой. Но деятельность Александрова в Берлине точно должна вас весьма озаботить. Не сочтите за труд, побеспокойтесь проверить – убедитесь, что это дело самым прямым образом задевает ваши интересы. Всего хорошего. – С этими словами вешаю трубку на рычаг.
Интересно, будут ли у этого звонка последствия?
Тем временем подкатил Новый год, который мы с Лидой, разумеется, отмечали вместе. Концерт в Большом зале консерватории был великолепен. И свежий снег, искрившийся на бульваре в свете немногочисленных уличных фонарей, навевал романтическое настроение, захватившее нас обоих. И, в отличие от не так уж давно прошедших месяцев, это настроение уже не создавало чувства неловкости ни у меня, ни у нее. Напротив, мы радовались ему вместе…
А девятого января с утра мне на работу позвонил Трилиссер, и, едва я успел закончить разговор, телефон зазвонил снова. На этот раз моей персоной заинтересовался Ян Карлович Берзин. И оба приглашали зайти, желательно сей же день. Ну когда такие уважаемые люди просят, не стоит отказывать. В 17:30 добираюсь до Знаменки, к хорошо знакомому мне зданию РВС.
В кабинете, номер которого значился в выданном мне пропуске, в первую очередь бросились в глаза два знакомых лица – Григорий Котовский и Иосиф Уншлихт. Третий был незнаком, но несложно было догадаться – это был пригласивший меня хозяин кабинета, вполне соответствующий известным мне фотографиям. Лобастый крепыш с короткой стрижкой «ежиком» поднялся из-за стола и протянул мне руку:
– Ну будем знакомы! Берзин.
Здороваюсь с ним за руку, а память автоматически подсказывает – Петерис Кюзис, кличка Старик, член РСДРП с одна тысяча девятьсот пятого… И как многие мои знакомые здесь, не пережил тридцать седьмого года. Но на данный момент не это имеет значение. Я-то для чего понадобился всей этой представительной компании?
Все четверо присутствующих, включая и меня, расселись на стульях, без какого-либо определенного порядка распределившись по свободному пространству кабинета. Точнее, меня взяли в полукруг, но так, что это с первого взгляда не бросалось в глаза.
– Виктор Валентинович, – начал Котовский, – вы были осведомлены о деталях контракта, подписанного с вашим участием в Берлине в августе прошлого года? – Несмотря на вопросительную интонацию в голосе, эта фраза была похожа не на вопрос, а на утверждение или, скорее, уточнение.
– О деталях осведомлен не был, – сухо отозвался я. – Предмет сделки мне был известен, и не более того. Ну еще сроки исполнения, но очень приблизительно.
– Вот, кстати, о сроках, – оживился Григорий Иванович. – Ведь это по вашей инициативе разрабатывались графики поставки, условия оплаты и графики платежей?
Интересно, к чему эти вопросы? Что-то у них со сроками или платежами не заладилось? Тем же суховатым тоном отвечаю:
– Совершенно верно, по моей инициативе. Однако к разработке как конкретных графиков поставки, так и точных условий платежей я никакого отношения не имел. Более того, предваряя следующий вопрос, могу сказать: с окончательным текстом договора и приложений к нему ознакомлен также не был.
Котовский не задавал больше новых вопросов, и затянувшуюся паузу нарушил Иосиф Станиславович:
– Три дня назад финской береговой охраной было перехвачено торговое судно «Святой Марк», следовавшее из Штеттина в Ленинград. На нем при обыске была обнаружена партия пулеметов Бергмана и материалы для сборки «Юнкерсов», предназначенные заводу в Филях. Судно не входило в финские территориальные воды, но это уже не имеет значения. Газеты стран Антанты и лимитрофов, причем поляки особенно усердствуют, уже вовсю раздувают скандал вокруг этого дела.
После этого пояснения, многое расставившего по местам, к разговору подключился Берзин:
– Как вы полагаете, где могла произойти утечка информации?
Ну ты и спросил! Кто тут у нас разведкой занимается? Я, что ли? Однако играть в амбиции не стоит, а потому можно и поделиться своими соображениями:
– Самое вероятное, что утечка произошла у немцев. Там достаточно противников сотрудничества с СССР, и они могли попытаться таким путем подорвать наши отношения.
– Не исключено, – тут же отозвался Уншлихт. – Правое руководство СДПГ самым активным образом раздувает кампанию в прессе, явно пытаясь свалить правительство, а заодно обливая грязью СССР и германских коммунистов.
– Что же, по-вашему, это единственный вариант? – не отстает Берзин.
– Нет, почему же. Это могла сработать английская, французская или польская агентура. Нельзя исключить, что сведения передал агентам Антанты или полякам кто-то из наших, сидящих у них на крючке. – На этом можно и закончить. Дальше гадать нет смысла. Вариантов много, а какой из них реален – не мне судить. Это уж пусть Разведупр разбирается. Или КРО ОГПУ.