Видимо, на лице у него что-то отразилось, потому что Равенна бросила на него испытующий взгляд и оскалила свои острые зубы:
— Чего такой кислый, щербатый? Не хочется расставаться с качкой? Или прикипел к своим рыбкам?
— Думаю, — пробурчал в ответ Гардан. Объяснять ей что-либо сейчас ему не хотелось, да он и сам не знал, что с ним происходит. Чувство нарастало, как набегающая на берег волна, как усиливающиеся порывы ветра, и он с трудом сохранял хоть какое-то чувство реальности. Проклятые Боги! Все бы вам с людьми играть в свои игры! Я не ваша марионетка и не хочу ей быть! Оставьте меня в покое и дайте тихо прожить свои дни!
— Смотри не перетрудись, щербатый! — ухмыльнулась в ответ Равенна. — Сдается мне, слишком много ты думаешь и вовсе не о том, о чем надо!
Гардан странно взглянул на нее, словно сказанные ей слова невольно ответили на его мысли, но тут сходни легли на борт, и матрос отступил в сторону, давая возможность Равенне сойти на берег. Она словно кошка ловко спустилась вниз, крикнув на ходу:
— Корабль не покидать! В любой момент мы можем отплыть отсюда, и ждать, пока вы накувыркаетесь с местными шлюхами, я не намерена!
Сжав зубы, Гардан зашагал следом за Равенной по трапу под завистливые взгляды матросов. Впрочем, сейчас ему было ни до чего, да и корабль он покидал вовсе не для того, чтобы развлекаться. Внутри бурлило и качалось штормовое море, и от этого тошнота поднималась к горлу, а голова стала тяжелой, как свинцовый котел.
Ко всему прочему добавилось еще и отсутствие качки на берегу. Гардан ступил на твердую землю, от которой за неделю уже знатно отвык, и зашатался, непривычно ступая вперед ватными ногами, которые так и стремились поймать волну, чтобы устойчивее удержаться на палубе. Только волн здесь не было, земля не качалась, и его замутило еще сильнее.
Не дожидаясь его, Равенна быстро зашагала по дощатому настилу палубы в сторону складов, отмахиваясь от двинувшихся ей навстречу купцов с льстивыми улыбками на лицах. Сейчас они не везли никакого товара, а потому и общаться с потенциальными покупателями и продавцами смысла не было. Кое-как Гардан двинулся следом за ней, часто сглатывая наполняющую рот слюну и мысленно проклиная Марну, ее приказания, пиратку, Провидца, Раду и всех вместе взятых. Ему было по-настоящему худо, и с каждой минутой становилось все хуже и хуже.
Дорогу он почти что и не запомнил. Кое-как бредя следом за ярким пятном рыжих волос Равенны, Гардан пару раз едва не врезался в темные углы зданий, тонущие в сумерках, поскользнулся в нескольких глубоких лужах, а один раз едва успел вывернуться из-под копыт коня, на котором спешил куда-то вдоль по набережной худенький парнишка гонец. В конце концов, хмуро вздохнув и закатив глаза, Равенна взяла его под руку, ворча под нос, насколько он бестолковый и проблемный, и потащила следом за собой, следя за тем, чтобы он не споткнулся.
— Ты морской воды наглотался что ли, щербатый? Или трубку свою перекурил? — ее глаза пристально изучали его лицо. — Выглядишь ты погано.
— Веди, — пробурчал Гардан, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. Голова была настолько чужой, словно к его плечам прирастили бревно или наполненное водой ведро, в котором без устали прыгали и купались маленькие золотые рыбки.
Они все-таки дошли до приземистого здания таверны, из открытых окон которой лился свет, доносились взрывы смеха, звуки музыки и голоса людей. От одной мысли, что ему придется туда идти, Гардана буквально согнуло пополам, и он с трудом упал на какую-то рассохшуюся старую бочку, стоящую возле двери, вцепившись пальцами в волосы.
— Я подожду тебя здесь, — проскрежетал он. Мысли в голове напоминали трухлявое полотно, расползающееся под пальцами, которое он изо всех сил пытался удержать в целости.
— Как знаешь, — прозвучал над головой голос Равенны, в котором прозвенела плохо скрытая тревога. — Ты только не уходи отсюда никуда, понял? Я вернусь и провожу тебя на корабль. Может, просто отвык от суши.
Сил, чтобы ответить, у Гардана не было, он только продолжал сжимать пальцами свои волосы, молясь, чтобы все это закончилось. Через миг дверь таверны открылась, выпустив наружу крики людей, песни, музыку и гомон, и захлопнулась за Равенной, оставив его наедине с холодной и стылой осенней ночью.
И в тот же миг словно плотину прорвало в его собственной голове. Гардан ослеп и оглох, все звуки мира отрезало от него, как лезвие отсекает кусок масла, а прямо перед лицом возник огромный круглый глаз. У него не было века, не было ресниц, только здоровенное белое глазное яблоко со сжавшимся в точку черным зрачком, глядящим прямо в самое сердце Гардана. Он попытался закрыться, попытался сжаться, прогнать образ, только это было невозможно. Взгляд походил на вертел, на каких зажаривают над огнем поросей, и Гардан болтался на нем тряпкой, не в силах дернуться ни туда, ни сюда.