И пальцы побежали по струнам, а все остальное ушло прочь. Лиара закрыла глаза, отделяя себя от толпы матросов, от шума голосов, от этого корабля и даже от этого моря. Она зашагала туда, где рождалась музыка, туда, где в бескрайних высотах, в вечной тишине изначального, где еще не было мысли, не было жизни, не было формы, но было лишь стремление, стремление воплотиться и стать, стремление породить что-то, создать и облечь в форму. Там жила музыка, одна единственная пронзительная нота, богатая и полная, и все остальные звуки мира от песни жаворонка в рассветном небе до шума горного обвала были заключены в эту ноту, составляли ее, наполняли ее жизнью. Эта музыка плыла, величественная, мощная, огромная, плыла над миром и в нем, растекалась в каждом живом существе, наполняла его и заставляла петь вместе с собой. Эта музыка была необыкновенно простой, такой понятной, такой легкой, такой непосредственной, как белые лепестки ромашки, покачивающиеся под порывами летнего ветра посреди тонущего в солнечных лучах луга. Эта музыка заключала в себе все: и саму Лиару, и корабль, и матросов, и бескрайнее море, и Улыбашку с ее пьяными глазками, и Раду. Лиара улыбнулась, потянулась к ней навстречу всем сердцем, открывая себя нараспашку, будто окна с белыми занавесками, распахнутые первым порывом весеннего ветра. И Рада зазвенела в ней, запела, зазвучала тысячами золотых искорок, шумливыми горными реками, тихими туманами в глуши низин.
Расскажу я о том, как в старь
Собирала у моря янтарь
Синеглазая дева ветров,
Дочь скалистых пустых берегов.
Поднимая с замшелого дна,
Подносила ей в горсти волна
Россыпь рыжей сосновой смолы,
И, шипя, отступали валы.
В белой пене тонули ступни,
Шепот волн коротал ее дни,
Соль морскую в косу заплетал
Долетающий ветер со скал.
И однажды у самой воды
Углядела чужие следы:
То Богиня вышла из вод
Любоваться на солнца восход.
Дева ветра укрылась у скал,
Взгляд саму незнакомку искал.
Глядь: сидит на песке она,
И у ног ее дышит волна.
На плечах ее платье из трав,
А глаза зеленее дубрав,
Повернулась и смотрит в ответ,
А над морем пылает рассвет.
«Что же, дева ветров, дрожишь?
Али жизнью своей дорожишь?
Воровала у моря янтарь?
Беспокоила серую хмарь?
Вот теперь я пришла за тобой,
Возвратить, что похитил прибой.
Будет жизнь твоя — вечный полон
За янтарь, что ворован у волн».
Взволновалась холодная зыбь,
Царство сумерек, тиши и рыб,
И хлестнула волна на песок,
Затирая следы двух пар ног.
И с тех пор ветер плачет о том,
Как нашла его дочь новый дом
В тусклом блеске морских янтарей
У хозяйки штормов и морей.
Песня отзвучала, отзвенела, вылилась из самого сердца, и Лиара ощутила, как медленно тухнет горячий фитилек стремления в груди, а вместе с ним уходит странное ощущение громадных волн, перетекающих сквозь нее и несущихся в себе весь мир. Пальцы еще несколько раз тронули струны, нанизывая на них последние цветные камешки мелодии, такие же яркие, что тот янтарь, о котором пелось, и замерли над арфой.
А потом она открыла глаза и огляделась, словно пришла в себя после глубокого сна. Матросы, что сидели вокруг, смотрели на нее огромными глазами, и было так тихо, что можно было расслышать, как скользит по самой поверхности парусов угомонившийся к ночи ветер.
— И правда, — Светозарная, — хрипло сказал бернардинец, нарушая такую звонкую тишину и откладывая в сторону свирель, которую все время держал в руках. Взгляд его был полон едва ли не священного благоговения и не отрывался от лица Лиары. — Что мне тут сказать? Права была Дочь Камня. По сравнению с таким даром мои завывания что пыль на ветру.