— Рада? — голос прозвучал совсем тихо, едва слышно, и Рада вздрогнула всем телом вновь, когда вторая рука искорки мягко зарылась в ее волосы.
Ей так хотелось сказать это все вслух, но глотку словно пережали чужие руки, и слова не шли. И смотреть на Лиару Рада тоже не могла, лишь прикрыв глаза и чувствуя, как ее пальцы перебирают волосы на макушке, легко и так тепло касаются кожи.
Великая Мать, что же мне делать сейчас? Что делать?
— Рада, — вновь тихонько позвала искорка, и на этот раз в ее голосе было чуть больше силы.
Впервые в жизни дрожа всем телом от страха и неуверенности, будто осиновый лист на ветру, Рада очень медленно подняла голову. Лиара была совсем рядом, почти что в ее руках, тянись вперед, да обнимай, и все же Рада не могла этого сделать. Не потому, что не хотела, а просто не могла. Искорка была такая хрупкая сейчас, такая слабая, такая маленькая, словно все силы выпили из нее, и ничегошеньки не осталось. И Раде подумалось, что своими грубыми ручищами она сейчас может только навредить ей, но никак не помочь.
Глаза искорки пронзительно и зовуще смотрели ей в лицо. Она вглядывалась в глаза Рады, чуть щурясь, словно чего-то ждала, словно чего-то хотела. А Рада застыла, глядя в ответ и ничего не соображая.
Что будет, если я сейчас поцелую ее? Что будет?
Время застыло одной тягучей янтарной каплей меда, и в нем они смотрели друг другу в глаза, так тихо, так трепетно, так открыто. И что-то происходило между ними, что-то странное золотыми волнами сплетало их воедино, накатывало откуда-то из самой глубины существа, неся на пушистом гребне золотой покой. И в мире стало так тихо, как не было никогда.
Поскрипывали половицы палубы над их головами под ногами матросов, насвистывал в снастях восточный ветер, едва слышно вода плескала в толстые борта корабля, отступая прочь с шипением и тихим смехом. И больше не было слышно ничего: ни одной мысли в голове Рады, ни единого отголоска эмоции. Только эти огромные, бездонные, доверчивые глаза, открытые ей, будто окна в прохладное раннее утро, в котором мелкими капельками опадает на ветви деревьев туман, и слышно, как где-то далеко глухо падают на землю спелые тяжелые яблоки, и ветвь дерева со вздохом облегчения распрямляется, подставляя усталые листья первым лучам солнца. И пахнет дождем и мокрой землей.
— Я… — Рада поняла, что просто не знает, как продолжить. Она не знала, что говорить, и все слова казались глупыми, пустыми, совершенно неважными, такими плоскими по сравнению с тем, что она чувствовала. — Лиара, я…
Серебристые звезды в ее глазах стали еще ярче. Они кружились там, будто хвостатые кометы, они танцевали, как ночные светляки над ониксово-темной водой. Разве бывает на свете такая красота, господи? Рада сглотнула, когда ладонь Лиары с ее затылка медленно сползла по ее щеке и мягко огладила ее кожу, плавно-плавно очертила линию ее скул и челюсти. Глаза Лиары настойчиво смотрели прямо в ее сердце, они просили, они требовали, они ждали чего-то.
— Я так соскучилась по тебе!.. — вдруг выдохнула Рада, не в силах больше сдерживать все это внутри себя, даже не думая, не подбирая слова, а просто то, что шептало ей сердце. — Я так соскучилась по твоим глазам, по твоей улыбке, по каждой крохотной кучеряшке на твоей голове! — глаза Лиары становились все глубже, и в них распускалось, расцветало что-то такое невыносимо теплое, такое нежное и мягкое, что в горле застрял горячий комок слез, и глаза защипало. — Тебя не было со мной так давно, боги, так давно! Целую вечность!..
— Я тоже!.. — ладонь искорки на щеке Рады чуть заметно задрожала. — Я только и думала, что о тебе, молилась за тебя, просила за тебя! — Голос ее тоже срывался, и Раду пронзило насквозь что-то чистое и горячее, когда Лиара едва слышно закончила: — Знаешь, как когда дети обнимают так искренне и крепко и шепчут: «сильно-сильно!»