— Пей давай, — помрачнела Рада, чувствуя, что, наверное, чересчур рано порадовалась его приходу в себя.
Мог бы и еще недельку полежать без чувств, а то и до самого Аластара. Никому уж точно от этого плохо бы не было. Проклятый древолюб!
==== Глава 49. Нехоженые тропы ====
Корабль разрезал своим широким носом волны, подчиняясь воле восточных ветров и двигаясь гораздо быстрее, чем они плыли сюда. Это казалось Лиаре очередной прихотью любящих шутить над смертными Марн, и она порой горько качала головой. Если бы так же быстро они плыли на восток, то и Раду выручили бы раньше. Впрочем, рассуждать о замыслах правящих в небесной выси Марн, что плели судьбы всего живого, было чревато бедами и напастями, а потому Лиара гнала прочь такие мысли. Теперь Рада была с ней, теперь все было хорошо, и остальное не имело значения.
Громадное облегчение от схлынувшего прочь напряжения теперь было ее постоянным спутником, медленно затухая день ото дня. Грезы смыли прочь всю ее тревогу, всю ее усталость и невыносимое стремление вслед за Радой, и Лиаре осталось лишь золотое сияние в каждой клетке ее тела, теплый покой, какой бывает, когда слишком долго бежишь на пределе сил, а потом останавливаешься и успокаиваешься с чувством выполненного долга. Все это время она была напряженно звенящей, натянутой до предела струной, и теперь наслаждалась буквально каждым мигом тишины, каждой секундой путешествия, сумев, наконец, оценить красоту раскинувшейся вокруг них и принявшей в себя стихии.
Погода стояла совсем осенняя. Низкие облака плыли почти что над самой водой, и стальные недовольные волны подпрыгивали снизу, словно звери, пытаясь ухватить их подбрюшья белоснежными лапами пены. Порой накрапывал мелкий серый дождь, и тогда воздух становился влажным, таким мокрым, что его почти что можно было выжимать, а горизонт расплывался, таял в сером мареве, и казалось, будто корабль плывет сквозь густой серый туман. Иногда резкие порывы восточного ветра разгоняли прочь мокрую морось, тучи недовольно поднимались повыше, теряя в весе и становясь чуть светлее, и тогда корабль мчался по волнам будто бешеный, взлетая вверх-вниз и разбрасывая во все стороны тучи брызг. В такие моменты становилось совсем холодно, и Лиара поплотнее заворачивалась в теплый шерстяной плед, что выдала ей Улыбашка, или уходила в трюм, где в своем гамаке дремала в непогоду Рада.
Все реже они собирались на палубе по вечерам возле никогда не гаснущего фонаря, чтобы разделить чарку рома и поделиться друг с другом песнями из дальних краев. Лиара берегла свою арфу от потоков дождя и сырости, а в холодную погоду пальцы сводило так, что перебирать тонкие струны было просто невозможно. Осень уверенно входила в свои права, выгоняя из воздуха последние остатки тепла, грозясь скорыми снегопадами, пробираясь за шиворот и рукава ледяными пальцами пронзительных ветров.
Только Лиаре не было холодно сейчас, и осень, что вздувала беспокойное море и швыряла его волны к таким же недовольным серым тучам, стала для нее самой желанной, самой драгоценной и волшебной порой за всю ее жизнь.
Между ними с Радой происходило что-то такое заветное, такое сокровенное, что Лиара даже самой себе боялась вслух признаться в том, что это. Ничего не было сказано напрямую, ни одного слова не прозвучало, однако тонкие невидимые нити туго сплели их, связали, стянули, словно они стояли где-то в теплой полутьме, неотрывно глядя друг другу в глаза и ни на что больше в этом мире не обращая внимания. И не было больше никого, кроме них двоих.
С того самого первого разговора, который так грубо и неожиданно прервала Улыбашка, прошло уже больше недели, а это чудо не прекращалось, становясь лишь сильнее и чуднее день ото дня. В первые дни, готовясь отойти в грезы по вечерам, Лиара до смерти боялась, что с завтрашнего утра все это прекратится, и больше не будет для них двоих этой умопомрачительной мягкой нежности, в которой они купались с головой. И каждое утро, открывая глаза, она видела улыбку Рады и ее взгляд, пронзительный, родной, полный такой… любви, что хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли все вместе. А в груди росло и росло что-то золотое, огромное, прорастая сквозь спину двумя крыльями, что, казалось, уже закрывали полнеба. Ушли прочь тревоги и боль, страх, отчаяние, все ушло прочь, оставив лишь густое теплое биение чего-то иного, чего Лиара никогда не знала. И весь мир изменился вокруг нее, оставшись точно таким же, как и был. Только теперь все было по-другому, и каждый раз, когда она широко распахивала глаза и глядела, глядела на него, пытаясь понять, что же изменилось, и не понимая этого, ей чудилась чья-то проказливая и при этом бесконечно добрая улыбка.