Воздух изменился. Теперь пахло гниющими водорослями и болотом, с берега тянуло сыростью. Над бескрайними разливами воды кричали белые стаи чаек, то взлетая в воздух, то ныряя вниз и отыскивая среди густых зарослей прокорм. Никаких других птиц уже не было: подступала осень, и все они отправились в дальние края, на юг, туда, где теплее и есть пища. Совсем скоро ветры с востока совсем разозлятся и будут резать острыми ножами, в ярости расшвыривать вокруг пригоршни снега и ледяной каши, и болотная трава поникнет, опуская свои стебли в воду и покорно принимая волю неба. Вслед за этим придут ледяные холода, и царица зима своим дыханием выстудит воду, и та зарастет толстой коркой льда, под которой уснет до весны шумная и бурливая речная дельта.
Но пока еще жизнь вовсю кипела среди тысяч проток и заводей, которые образовывал здесь Тонил. То и дело среди густой травы мелькали лодчонки и лодочки рыбаков, расставляющих сети и вылавливающих последний осенний скудный улов. Порой мелькали суда покрупнее, направляющиеся куда-то на запад, петляющие сквозь узкие протоки, но старающиеся держаться как можно незаметнее среди густой травы: контрабандисты, пираты и те из торговцев, что не слишком-то стремились платить налоговые пошлины в казну Лонтрона или мухлевали с декларациями. Здесь таких всегда было гораздо больше, чем в Алькаранке, как и в Северных Провинциях, впрочем. Аластар отстоял слишком далеко от столиц административных округов Лонтрона, отрезанный от основной части страны бесконечными гнилыми торфяниками, а потому за свою независимость привык бороться сам. Нет, конечно же, законы лошадников здесь действовали в полную силу, но далеко не полная часть налогов, собираемых с продаж, уходила в подконтрольный королю Лонтрона Остол Арран. И еще больше золота оседало в карманах бесчисленных таможенников, сборщиков налогов и податей, всевозможных дельцов разных уровней. О бюрократической волоките, свойственной лошадникам, и их любви к наживе ходили легенды, которые с легкостью затыкали за пояс даже жажду власти и непомерную гордыню мелонских дворян и купцов.
По большому счету, все хороши, один другого краше. И сидят еще, глядя друг другу через забор и постоянно проверяя, насколько плохи дела у соседа. Рада только усмехнулась и покачала головой. Политика всегда казалась ей громадной сточной канавой, в качестве маскировки прикрытой сверху тонким-тонким слоем одуванчиков: чтобы выглядело прилично. А то вроде бы как и нужное дело, и людям показать стыдно.
Равенна, похоже, знала здешние места, как свои пять пальцев. Как только они подошли к дельте, пиратка сама встала за штурвал и уверенно повела громадный морской корабль через сеть узких искривленных проток, словно по чутью выбирая лишь те из них, где дно было достаточно глубоким для осадки судна. Рада подозревала, что плаванье в этих водах грозит большой опасностью. Стоя у борта, она не раз и не два замечала едва-едва торчащие из воды остовы древесных бревен, которые вынесла сюда во время половодья могучая река, и их обломанные сучья были достаточно крупными, чтобы если не пробить борт насквозь, то значительно повредить его и расшатать доски. Не говоря уже о мелях, которых здесь должно было быть неимоверное количество. Вот только, Равенна, похоже, ничуть об этом не беспокоилась. Глаза ее смотрели только вперед, а руки уверенно лежали на штурвале, и «Блудница» ужом скользила через лабиринт из желтой травы, порой поднимающейся так высоко и подступающей так близко, что стоящая у самого борта Рада, протянув руку, могла дотронуться до длинных, гнущихся ветром листьев, а за бортом тихо шуршало, когда просмоленные доски терлись о густую стену камышей.
Их морское путешествие подходило к концу, и от этого что-то облегченно разворачивалось в груди Рады, отпуская сводившее плечи напряжение. Сагаир остался далеко за спиной страшной песней о боли и смерти, песней холодного северного моря с его бескрайним горизонтом и ничем не сдерживаемыми ветрами. Теперь со всех сторон Раду окружали шершаво-желтые стены болотной травы, и это успокаивало, словно никто здесь больше не мог ее увидеть. Море — это, конечно, дело хорошее, но и его тоже не должно быть слишком много. Я уже чересчур наглоталась морской воды и соли, чтобы захотеть, наконец, размять ноги на твердом берегу.