Наплевав на то, что подумает о ней Себан, Лиара зажмурилась. Так ей было хоть чуть-чуть легче, хоть немного легче выдерживать его жуткий взгляд. Перед внутренним взором словно издали появилось лицо Рады, ее глаза, полные нежности и мягкого золота, что смотрели прямо в ее душу. Это немного приободрило Лиару, и она вновь выдохнула, еще чуть-чуть набираясь сил.
Потом пришло смутное воспоминание о том, каково было чувствовать мощь Великой Матери, льющуюся через каждую клетку. Она была другой, не такой, как сила Себана — мощь ледяной зимы, способная остановить само время. Она была вечно-гибкой, подвижной, журчащей, как ручеек, золотой, как рассветное небо. Она была в звонком хохоте ребенка, в радуге, пойманной крылышком стрекозы. Она была в толстых шмелях, чьи мохнатые деловитые спинки покрывала желтая цветочная пыльца, в игривых бельчатах, что гонялись друг за другом по ветвям ярко-зеленого дуба, в песне жаворонка где-то далеко-далеко над головой, в бескрайнем небе. Эта была сила самой жизни, ее дыхание, ее биение, ее могучий, размеренный пульс, такой же мягкий, как руки матери, такой же древний, как ледяные шапки гор. И эта сила подходила Лиаре гораздо больше, чем то, что предлагал ей Себан.
Стоило лишь на миг вспомнить ощущение, как стало легче. Давление спало, перестав так сильно сжимать тело, внутри золотой каплей заныло крохотное рожденное солнце. Оно не исчезло, нет, но отступило куда-то вглубь под всеми переживаниями и волнениями, которые она испытала за это утро. А теперь разворачивалось, распахивало медоточивые лепестки и мягко перекатывалось внутри нее. Лиара вздохнула еще раз и нашла силы открыть глаза, чтобы взглянуть в лицо Владыке.
А он смотрел на нее, прищурившись, пронзительно, словно двумя острыми бурами вгрызаясь в ее душу. Только теперь это был уже не взгляд насквозь, теперь прямо в ее груди был маленький теплый уголок, куда этот взгляд проникнуть не мог, и Лиара спряталась в нем, свернулась в клубочек, закрываясь от всего остального. Откуда-то взялись и силы, и она с трудом, но разомкнула, казалось, накрепко сомкнутые челюсти.
— Я благодарю вас за вашу доброту и участие ко мне, Владыка, — ее голос звучал слабо вначале, но с каждым словом былая звонкость возвращалась к нему. Золото силы Великой Матери пульсировало в груди, его было совсем мало, но вполне достаточно для того, чтобы больше не быть раздавленной его волей. Лиара мысленно вознесла ей молитву за это и продолжила: — Но мое исцеление может и подождать. Гораздо важнее сейчас здоровье моей матери. Я не слишком понимаю во всем этом, но мне видятся первые признаки Тоски в ней. Я не хотела бы, чтобы ваши усилия, затраченные на помощь мне, лишили таким образом исцеления ее.
Взгляд матери стал вдруг каким-то удивленным и слегка сбитым столку. Она взглянула на Лиару, словно что-то собиралась ей сказать, но удержалась. А вот глаза Себана стали еще холоднее и морознее, чем были раньше.
— Недуг твоей матери будет исцелен тогда, когда истечет время ее наказания, — без выражения ответил он.
— Но я же здесь, Владыка, — Лиара вдруг заметила, что алит на ней вновь меняет цвет, становясь более желтым, чем зеленоватым. Цвет медленно вычищался, набирая силы и благородного сияния. Еще немного, и он станет золотым, отстраненно подумала Лиара.
— Твое присутствие здесь не имеет никакого отношения к делу и наказанию твоей матери, — Себан почти не моргал, следя за ней. — Она наказана не за прегрешения перед тобой, но за прегрешения перед своей страной, перед всем Эллагаином, который лишился счастья твоего детства. Тем, что увезла тебя за Мембрану, Аваиль нанесла вред, прежде всего, всему городу, потому что твой потенциал был в корне загублен, и он никогда уже не сможет принести пользы Эллагаину. А за бездарное растрачивание такой силы должна последовать кара, так что твоя мать платит и будет платить ровно столько, сколько было ей отмерено.
Лиара откуда-то знала, что получит именно такой ответ, и ничему не удивилась. Она понимала, что это наказание, понимала, что, по мнению Себана, наказание было заслужено, но она не понимала, как можно подвергнуть Тоске своего подданного, за которых Себан, по его словам, так радел. Эльфы казались Лиаре такими же непонятными, как и люди. И самое забавное было в том, что обе расы обвиняли друг друга в одном и том же: подозрительности, жестокости, самовлюбленности, расчетливости. Наверное, мне никогда не понять ни тех, ни других. Но кто же тогда я, Великая Мать? Если я и не человек, и не эльф, то кто я? Ответом ей было лишь золото в груди и ощущение чье-то лукавой, нежной улыбки.