Себан остановил жизнь. Немыслимой силой собственного разума он затормозил громадные жернова времен, и они перестали молоть здесь, в этом краю вечной молодости и бессмертия. Но жизнь в ее неистовом танце, словно девчонка с рыжими кудрями, что босиком кружится по росистым лугам на рассвете и хохочет, подставляя усыпанное веснушками лицо и венок из ромашек и васильков на непослушных кучеряшках брызнувшим из-за края неба солнечным лучам, эта жизнь не знала, что такое остановка, она не знала, что значит прерваться, замереть. И если что-то отнимали у нее, если ее танец пытались ограничить, то и она сама била в ответ, не со злобы, не с ненависти, а потому, что таков был ее великий танец.
На весь город Эллагаин, на всех его жителей было всего лишь тринадцать детей. И это были последние дети Эллагаина, что родились здесь: других не ожидалось, потому что им неоткуда было взяться. И эти дети несли в своих жилах конец этого прекрасного края: все они были уже третьего поколения Первопришедших, и их дети уже никогда не увидят, как переливается солнце Мембраной, как цветут вишни, как гонит ветер по лазоревым волнам нежные лепестки. Не увидят потому, что все здесь было подчинено одной единственной идее: чистой крови Первопришедших, которую они смертельно боялись разбавить хоть чем-то.
Это, наверное, пугало Лиару больше всего. Этот город был окутан ложью столь тонкой и искусной, которую мог породить только острый, как бритва, разум Себана. Владыка мнил себя равным Молодым Богам, если не сильнее их самих, мнил себя способным остановить время для своего края и сделать из него вечный цветущий сад, и в этом была смерть для всей этой красоты. Смерть, эта лживая омерзительная старуха в рванье и обносках, с диким хохотом бродила по прекрасным улицам вечного города, приняв облик вечно-юный и мягкий. Она пила кристально чистую воду источников и блики солнца из глаз детей, надежды взрослых и любовь тех, кого уже можно было назвать стариками. Она срывала своими костлявыми скрюченными пальцами сочные плоды дерева вечности и жадно глотала сладкий сок бессмертия, хохоча в лицо Себана, когда он считал ее своей госпожой и той, кто подарит ему все время мира. И никто, никто в этом городе не видел ее скрюченного тела и полных голода глаз, никто не хотел слышать ее шаркающей поступи, замечать ее ядовитый смех. Лишь Лиаре в глаза она шипела, будто змея, плюясь ядом и с каждым днем все сильнее и сильнее давя на то самое, нежное, живое, золотое, что билось в ее груди, прорастая зеленым ростком сквозь ребра.
Никогда еще ей не было так плохо, никогда никто не пытался сломать ее так, как ломало и крутило ее это место. Но Лиара держалась изо всех сил, держалась и не поддавалась той искусной лжи, так тщательно замаскированной под правду, что даже те, кто исторгал ее из себя, даже самые сильные и могущественные, не были в состоянии разглядеть это.
Каждый день Себан вызывал ее к себе, каждый день он убеждал ее, угрожал, настаивал на том, чтобы она прекратила упорствовать и сдалась, позволив ему проникнуть внутрь ее души и навести там порядок. Его глаза впивались в нее острыми колючками, царапали нежное внутри, безжалостно давили, пытаясь добраться до самой ее сердцевины, но она держалась, она не позволяла, она боролась на пределе своих сил, не давая ему никакого шанса проковырять хотя бы крохотную трещинку в ее броне.
О, этот эльф был поистине страшен, гораздо страшнее даже Сагаира, даже самого Сети’Агона, потому что он руководствовался благими принципами. Он хотел ей добра, о чем беспрестанно повторял, и Лиара чувствовала, что он верит в свои собственные слова, что он искренен в них. Да, у него были и свои резоны: вызнать информацию об Алеоре и Раде, о целях их миссии, о роли Лиары в ней. Но эти резоны не отменяли того, что на самом деле Владыка считал, что обязан вытащить свою блудную дочь из тенет людского мира, и прикладывал все свои силы к достижению цели.
Лиара не сказала ему ничего. Одна Великая Мать знала, чего ей это стоило, и лишь Великая Мать сейчас защищала ее, встав перед ней щитом таким крепким, таким прочным, что Себан был не в состоянии его пробить. Еще в самом начале Лиара поняла, что стоит ей соврать лишь раз, лишь один маленький раз по какой-нибудь мелочи, как Себан сразу же почувствует ее ложь, услышит ее в ее душе, и тогда она пропала. Лиара знала, что не должна врать ему, но и говорить правду она не могла. Потому под взглядом его ледяных глаз она отвечала расплывчато, аккуратно, спокойно, всеми силами не говоря того, что он хотел от нее услышать. Да, она путешествовала с Алеором и Радой на запад, потому что ей хотелось писать о них песни. Этот ее дар был единственным, что она умела делать, и потому заинтересовал Раду с Алеором. На корабле в море она была так напугана, что все смешалось перед ее глазами, и рассказать в точности, что там произошло, она не могла. Человек, что напал на Алеора и Раду, хотел им обоим зла, он работал на Сети’Агона, он был очень опасен. И она не поняла, каким образом получилось так, что Рада сестра Алеора, это просто не укладывалось в ее голове.