Рада глубоко затянулась, прикрывая глаза. Перед внутренним зрением возникло лицо Ленара, еще совсем молодого, в тот самый день, когда он пришел к ней со своим предложением, и его лицо сейчас, то, которое она видела всего каких-то пару часов назад: лицо усталого человека, который окончательно измаялся бороться и пытаться жить правильно и хорошо, измаялся до такой степени, что разучился жить просто потому, что хочется. Рада горько усмехнулась. До самого конца он делал лишь то, что считал правильным, даже пренебрег ее советом и не окружил себя стражей, решив, что убийца не настолько наглый, чтобы врываться в его дом посреди бела дня. Ленар никогда не верил ей и ее словам, как не верила ему и сама Рада. А ты вообще когда-нибудь кому-нибудь верила?
У нее всегда были приятели, с которыми можно было покутить или совершить какое-нибудь безумство. У нее были ее солдаты, с которыми она исходила вдоль и поперек все дороги Северных Провинций. У нее был брат, ее единственный родственник, исчезнувший так много лет назад, что время стерло из памяти черты его лица, оставив лишь неясный образ. У нее были дети, ее собственные дети, и даже с ними она не была самой собой, потому что ее образ не вписывался в ту систему, в которой они воспитывались. Наверное, единственным человеком, который принимал ее такой, какая она есть, и никогда ничего не требовал от нее, был Алеор, но даже с ним никогда не было тепло. Его вечная язвительная колкость действовала на нервы, и, несмотря на то, что только в его обществе она могла дышать свободно, полной грудью, внутри все равно оставалась какая-то туго натянутая пружина, сжатая до предела на самом краешке ее детства и остававшаяся таковой все эти долгие годы. И Рада чувствовала, что сейчас наставал какой-то очень важный момент, тот самый момент, когда весь пресс, наваленный на пружину, начинал крошиться и трещать по швам, медленно ссыпаясь прочь.
Неужели я стану свободной? Надежда на это была такой заветной, такой желанной, такой выстраданной, что Рада боялась даже думать об этом. Однако живое, кровоточащее человеческое сердце плевало на все ее страхи и запреты, и на миг перед глазами возникла дорога, усыпанная пылью дорога, тянущаяся через поросшие травой холмы, и ветер, что легонько перебирал в своих пальцах тугие былки. И никакого долга, никаких титулов и встреч, никаких приказов и интриг, никаких людей, перед которыми ей нужно будет отчитываться, никаких толчков и тумаков. Ничего. Только дорога, бескрайнее небо и ветер.
Внутри отчего-то стало горько-сладко, и так перехватило горло, что Рада даже удивленно покачала головой. Ей всегда казалось, что плакать она разучилась уже очень давно, много лет назад, когда брат, пообещав вернуться к ней, уехал навсегда, оставив ее одну в холодном доме со стылыми окнами. Но нет, глазам стало горячо, и зрение слегка затуманилось. Поди ж ты! Рада невесело усмехнулась, стирая тыльной стороной руки нежданно выступившие на ресницах слезы. Наверное, стресс слишком сильный. Слишком долго я ждала. И вот теперь…
Она уже чувствовала это в своей груди, это тянущее, зовущее, манящее чувство. Словно первый порыв ветра перед бурей, заворчавший, поднимающийся с мягкого ложа травы под стальными недобрыми тучами, ревниво взметающийся вверх, бросающийся вперед. Она уже видела бескрайние дороги и зеленые леса, в чьем сумраке спят сказки, о которых она грезила с детства, видела синие горы с белыми шапками, с непроходимыми кручами и опасными перевалами, видела бескрайние желтые поля, которые колышет ветер. И море… Стальные валы с пенистыми гребешками, накатывающие и накатывающие на шуршащий берег, шепчущие ей что-то древнее, неуловимое, но такое важное, такое настоящее, такое истинное.
— Семь Преград, — одними губами прошептала Рада, улыбаясь и невидящими глазами глядя перед собой.
Нехоженые земли далеко за границами Речного Дома, края, где не появлялись наемники, где не обитали даже дикари. Края девственных лесов и чистых звенящих ручьев, края свободных ветров, срывающих с поднебесных пиков белоснежные занавески пороши, растягивающих их через все небо. А за ними — тайна. Великий страх, суеверный ужас, бесконечные легенды о первородном зле, что спит глубоко под землей, дожидаясь своего часа. Однако, Алеор говорил, что Неназываемый не так опасен, как все думали раньше, и от этого в груди Рады начинало нарастать любопытство, настоящее, звенящее, с широко открытыми глазами ребенка, через синие зрачки которого проплывают белые облака.