А еще показалось, будто среди высоких елей стоит кто-то. Стоит и смотрит, любуется злорадно. Не по себе вдруг стало. Словно прорубь дышит поблизости, скрытая под снегом и тонким едва стянувшимся льдом. Сделаешь шаг — провалишься с головой, и никто вовек не достанет.
Анникен оглянулась на селение. Уходила из него жизнь, все ближе смерть подбиралась. Из леса, из залива. И она сама тут словно бы в клетке, и топорик ее только для хвороста и годится. Одна дорога — на юг, да и там только кости родимые. Война и правда пришла не с севера, и великое царство Полуденное погибло под натиском варваров.
Так отчего бы не шагнуть в лесную полынью? Ей ли бояться смерти?
В звенящей лесной тишине мерещились слова песни. Тихой мелодии из непонятных напевов, сплетенных будто-бы из морозного воздуха. Слова и ритмы вонзались в уши точно ледяные спицы, сковывали чувства. Мысли и тело влекло подчиниться, сделать шаг, погрузиться в лесную прорубь, забыть опостылевшие участь и стыд. И вот уже действительно видна темная стройная фигура в тенях угасающего дня, медленно плывет она среди стволов все ближе. Тихий, певучий голос, длинный черный плащ до самых пят, темные волосы, черные злые глаза…
Фигура остановилась, мигом отдалилась. Стихли напевы, и Анникен ощутила, как затекло запястье, которое оттягивал топорик. Спало наваждение, Анникен заозиралась. Никого вокруг, лишь слышно, как вспарывают воздух над лесом могучие крылья. Анникен развернулась и пошла к селению, оглядываясь на лес. Чувство стыда за собственное малодушие леденило грудь. Как может она оставить Аску? Даже и думать про такое негоже.
Она вернулась в избу на исходе сумерек. Мирк спал в закутке, Аска дремала на лавке в горнице, но как только Анникен подошла ближе, очнулась.
— За порогом бродит тун и его тени. Не ходи в лес, Анникен.
И снова уснула.
Анникен растолкала угли в очаге, уложила поверх них сухую деревяшку и легла рядом с сестрой.
Глава 5. Девочка-хийси
Тени бродили снаружи всю ночь. Поглядывали в окна и щели, но к очагу приближаться не смели.
Ему снился силуэт в черном плаще. Вокруг него сплетались вихри заклятий, а черные глаза поблескивали из-под капюшона. Этой ночью Ветер Полуночи забрал чью-то жизнь. Ему голодно там, в лесу. Ему нужна теплая молодая кровь. Он почти заполучил ее, но помешала чья-то воля. Что ж, когда эта воля угаснет, он наестся вдоволь.
Тело содрогалось от озноба, рана выше колена нарывала. Проклятая волчья пасть, как же его угораздило. А ведь нужно бежать. Бежать без оглядки, рыть нору поглубже, а может и вовсе могилу. Только вот кругом скалы и снег, не окопаться. А руны пусть спят, не за чем их тревожить. С ними всегда приходилось быть осторожным, их сила способна разорвать тело на части, а душу сковать и держать в узде, пока не явится новый хозяин.
Сами собой в мыслях сплетались слова простого заговора.
У ветра четыре крыла, и десяток когтистых лап
Скованы они тяжелой цепью
Цепью, которую держит чародей-тун. Крепко ведь держит, слышно как звенья гудят.
Понемногу в темноте становились различимы очертания бревен и развешанных на них снастей. Он лежал на лавке, в рубашке и штанах, укрытый теплой шкурой. Он нащупал оберег. Приподнялся, рассмотрел аккуратную повязку на ноге. Спустил ноги и чуть не наступил на миску, в которой до половины была налита похлебка. От миски пахло рыбьей требухой и кореньями — лакомый запах для того, кто целую зиму промышлял по-волчьи. Он выпил все до последней капли. В груди на мгновение стало теплее, даже глаза прикрыл. Но холод быстро вернулся, улегся привычно, точно лиса в разоренном гнезде.
Он вышел из закутка. В избе было тепло, потрескивал в очаге хворост. Свет от лучины в жестяном светце почти не разгонял сумрак, лишь множил по углам трепещущие тени. Изба стояла на совесть, бревна помнили еще крепкую руку. Плотно подогнанные половицы чуть поскрипывали под его шагом, точно силились вспомнить мужскую поступь. Запахи чешуи и моря, которым пропитались стены и утварь разбавляли ароматы сушеных трав, висевших по углам.
Стройной девушки с косой в горнице не было. Зато снаружи как раз стучал чей-то топорик, не ее ли?
У дальней стены на лавке спала девочке, укрытая шкурами и одеялом по самый подбородок. Волосы и лицо девочки выглядели бесцветными и лишенными жизни. Щеки запали, веки подрагивали. Рядом с лавкой в небольшой выемке в стене стоял крохотный идол Йены. Мастер наверняка слыл умельцем, до того тонкими смотрелись черты доброй богини. Но несмотря на это, девочка умирала.