— Неужели мне совсем нечего тебе предложить? — Стиснула губы и дальше молчала.
Девочка-хийси не ведала, о чем просит. Как бы самому не попасть под чары.
— Послушай, — попытался он объяснить. — Тело твоей сестры гибнет, оно не может излечиться. Им завладевает кто-то другой…
Анникен не дала ему договорить.
— Отец просил оберегать ее! — зло произнесла она. — Понимаешь?! Наш отец сгинул в чужой войне, а мое слово осталось.
Глаза девушки пылали гневом и безысходностью одновременно. Она подхватила несколько поленьев и потащила их в дровник. Сказать тут было нечего, а помочь все ж хотелось. Он поднялся, уложил на локоть веток потолще и тоже отнес их в дровник. Так, в тишине и перетаскали всю кучу. Нога вот только разболелась с новой силой. Он сел на крыльцо и вытянул ее.
— Как тебя зовут-то? — спросила Анникен, садясь рядом.
Вот что на это ответить? Решил сказать как есть.
— Никак, — и улыбнулся.
— Разве так бывает?
Бывает, милая Анникен. Когда живешь бок о бок с выродками Калмы, приходится импровизировать, чтобы сохранить свободной хотя бы душу.
— Тебя ведь назвали как-то при рождении.
Солнце нагоняла огромная туча. Миг, и цвета потускнели.
— У мирков нет имен. После рождения дается безликое прозвище. Например, троюродную бабку отца звали Видгой, это означает Олениха. А старого травника, смастерившего этот оберег, — он достал из-за пазухи сушеную воронью лапку, — Лахти. Пройдоха.
Он был тем еще пройдохой, этот дряхлый мирк. Он рассказывал истории так, что верилось будто он сам в них побывал. В карманах его старого плаща можно было отыскать древний амулет или щепотку оленьего помета. Лахти приносил в дар Укко кроличью лапу и зажаренного слизня. Пройдоха не уберег свою душу. Так же как отец и сестры.
— Настоящее имя дарят духи. Его следует сразу же позабыть, тогда душа после смерти тела продолжит свободное странствие, и, в конце концов, обретет новое воплощение. В имени сила. Тот, кто владеет именем другого человека, владеет и его душой.
Если бы существовало зелье, способное умертвить в памяти истинное имя, он бы выпил его без промедления.
— Это же ужасно, — сказала Анникен, оглядывая небо и, очевидно, благодаря богов Реннерсгарда за милость. — А какое тебе дали прозвище? Как называла тебя мать?
Он плохо ее помнил, свою мать. Она умерла от лихорадки на третью зиму от его рождения. Она назвала его…
— Рут.
— И что это обозначает?
— Вороненок.
Они сидели плечом к плечу, и смотрели друг на друга словно дети, разделившие великую и страшную тайну.
А потом Анникен отвернулась. Со стороны селения двигалась процессия стариков и старух. Хозяин длинной избы и великан Олле несли замотанного в полотно мертвого Хварра. Остальные волокли хворост и еловые ветви.
Глава 6. Чародей с севера
— Идем с нами, Анникен, — окликнул Роган, хозяин ватажьей избы. — Проводим старика в последний путь.
Колдун-мирк, бледный и не до конца окрепший после болезни, сидел рядом на крыльце и смотрел на проходящих мимо стариков.
— Нужно выколоть ему глаза, — сказал он тихо.
— Кому?
— Мертвецу.
Анникен не хотелось идти, не хотелось оставлять Аску с мирком. Пусть он слаб еще, а все же сможет дотащить исхудавшую девочку до воды и отдать голодной рыбине. Но идти все ж было надо. Хварр был добрым стариком, пусть и ворчливым. Он помогал искать Аску, горевал о собственной жене, которую унес гюнне. А если мирку вздумается дурить, она увидит, успеет. До огневища не так уж далеко.
— Я пойду, — ответила она. — Только захвачу плащ.
Она сняла в сенях плащ, набросила на плечи, приоткрыла дверь в горницу, заглянула. Аска спала.
— Я не задержусь, — шепнула ей Анникен.
— Возьми это с собой, — сказал колдун, когда она спустилась с крыльца, и протянул свой корявый амулет.
По-прежнему она не замечала ничего кроме усталости и печали в его взгляде. Он не походил на реннеров, с их загребущим ручищами и тяжелым дыханием. Колдун словно вовсе не дышал, а пальцы были длинными и худыми, похожими на корни.
— Ладно, давай сюда. — Она обмотала веревкой запястье под рукавом, вороньи коготки царапнули по коже. — И смотри у меня, мирк. Не вздумай нести Аску к воде. Иначе я отрублю твою худую ногу.
Развернулась, набрала поленьев из дровника и поспешила вслед за стариками.
— Анникен, нужно выколоть мертвецу глаза! — крикнул вдогонку колдун, но она не обернулась.
Пусть сам идет и выкалывает, раз такой умный. Посмотрела бы она, что на это скажет Роган. Или сказал бы отец.
Впереди всех шагал Олле, высокий и мощный. Она не хотела приближаться к нему, поэтому шла подле двух сгорбленных старух. Ветер трепал платки и узорчатые старые юбки. Старухи непрестанно бубнили, косились, прижимали к впалым грудям хворост. Старые ведьмы. Больше всего на свете она боялась стать такой же дряхлой и бесполезной, когда мир ограничивается ворчанием и скрытой ненавистью.