Вороненок, надо же. Кого ты привел за собой? От него ли прячешься в моей избе?
Анникен обернулась в сторону закатных отблесков. Там, где пылало огневище Хварра, метались оранжевые всполохи. Немые тени возвращались в селение. Старики, поддерживающие друг друга, и впереди всех массивная фигура Олле.
Внезапно пламя за их спинами полыхнуло и угасло совсем, будто на него обрушилась лавина стылого воздуха. Старики ничего не заметили, их занимали собственные мысли, или они вовсе двигались без мыслей, ведомые волей лесного певца.
Анникен не стала дожидаться, когда они поравняются с изгородью, укрылась за скрипучей дверью родной избы.
Внутри горела лучина. Колдун сидел у очага и менял повязку на ноге. Увидев Анникен, спросил с тревогой:
— Случилось что?
В ответ она промолчала, подошла к стене, у которой на лавке темнел ворох шкур. Показалось, что лавка под ними пуста.
— Аска! — Дыхание снова сбилось, на этот раз от волнения. Но едва она увидела обтянутую кожей и прядями тонких волос голову, как ощутила, как ужас безысходности отступает. Пусть и на время.
Сестра спала, отвернув голову к стене. Грудь ее почти не шевелилась, а кожа стала серой. Или это снова чародей играл с ее мыслями. Анникен села и посмотрела на колдуна.
Слабый, безвольный, хромой. Он не сможет помочь Аске, о чем только она думала. А тот, другой, сможет. В его силе она убедилась. Вороненок тоже смотрел на нее, сначала молча, а потом произнес тихо, словно тоже прочитав ее мысли.
— Снаружи бродят тени, Анникен. Не ходи за порог.
Как сказать ему, что меньше всего она боялась каких-то теней?
— Крепость Стур не так далеко, но остерегайся заходить вглубь лесов. — Он почесал щеку. — В лесах полно всякой дряни.
Слабый, безвольный, хромой да еще глупый. Куда она пойдет? Лишенная семьи и чести, с осознанием того, что погубила родную сестру. Иногда, бессонными ночами она представляла, что ушла тогда вместе с отцом. Путь, полный опасностей и подвигов, сражения и даже собственную смерть. Хорт позволил бы ей стать одной из небесных воительниц, которые спускаются всполохами зарниц на поля битв и помогают душам воинов вознестись в Чертоги богов. Это было бы прекрасно, умереть среди звона стали и потоков вражьей крови.
Но она умрет среди забытых богами стариков, и душа ее навеки останется здесь.
В груди набухала злоба.
— Ты вылечишь Аску? — спросила она, и злоба та отпечаталась в голосе, будто кровавое пятно на платье.
Колдун потупил взгляд. И зачем спрашивать, и так ведь ясно. Но мирк вдруг посмотрел из-под бровей и упавших на лоб темных прядей.
— Ты просишь о том, чего я сделать не в силах, — сказал он.
Анникен поднялась под остерегающим взглядом мирка.
— Тогда я найду другого колдуна.
Она размотала шнурок, на котором болтался вороний оберег, и протянула мирку.
— Уж не знаю, от чего он должен был меня уберечь. Да только тот, другой, узнал его. Тебе лучше уходить самому, Вороненок.
И направилась к двери. Сняла висевший под матицей медный кругляш с Оком Хорта. В Реннерсгарде свои боги, и Анникен верила, что с ними ей не нужно бояться теней Полуночи.
***
После душной избы, всей необъятной густотой навалились тьма и холод. Анникен вдруг ощутила, что решимость, которая всего несколько мгновений назад рвалась наружу, теперь примолкла. Селение под холмом тонуло в темноте, лишь в окнах ватажьей избы теплился свет. Берега залива казались очертаниями спящих исполинов. Заостренные верхушки елей замерли частоколом зубьев. Ночная тишина обволакивала мысли, угнетала.
Снаружи бродят тени, Анникен.
Но ей было плевать на тени, лишь бы не Олле с его проклятой похотью и медвежьей хваткой. В сознании ворочалось нестерпимое чувство, будто ничего уже как впредь не станет. И Аска умрет до первой настоящей оттепели.
Анникен зашагала прямиком к изгороди, остановилась снова, глянула на темную махину леса. Где теперь искать чародея? А если позвать, услышит ли?
За изгородью скрипнул снег под чьим-то тяжелым шагом. Кто-то шел в сторону селения, как раз под пологим склоном, на котором стояла изба. Ночь выдалась безлунной, а мигающий свет звезд растворялся в темноте Срединного мира, будто на подходе его поглощала чья-то злая утроба. Сколь ни силилась Анникен разобрать ночного гулену, ничего не получалось. Лишь темень да неясные облики.
— Роган, это ты? — тихо окликнула Анникен.
Никто не ответил. Скрип шагов, размеренный, но ломаный, как будто человек пошатывался от излишней выпивки, удалялся. Анникен вытащила топорик из петлицы и вышла за изгородь.
Тьма сгустилась. Она заглядывала в лицо, шептала на непонятном наречии, казалась густой и окончательной. Знакомые с детства места стали вдруг чужими и запредельными, словно в родном краю больше не властвовали законы богов Реннерсгарда. Словно на окрестные горы и ручьи, на лес и на воды залива опустилась завеса Посмертия.