На глазах Анникен выступили слезы. Все чувства, которые, казалось, давно обледенели, вытесненные стыдом и злостью, нахлынули разом. Она чуть не задохнулась от прилива жалости и страха, слезы окутали лицо и шею горячими ручьями. Все вокруг, и даже стены избы, показались чужими и мертвыми, словно края могильной ямы. На ее дне дотлевали угли очага.
Она поднялась и огляделась. Страшно было шагнуть в темноте, мнилось, что лица мертвые засели под матицей, что тела окровавленные скребут под половицей. Отцовский плащ обхватил плечи, стал казаться тяжелым, словно медвежья шкура, а не как прежде родным и ласковым. Плащ тянул книзу, к стылой промерзлой земле.
Анникен поспешно скинула его и на непослушных ногах подошла к закутку, ища живое тепло. Мирк чистил костяное лезвие в блеклом свете лучины, но замер, едва она подошла ближе и села рядом.
Молчали, пока мирк не произнес:
— Немногие после встречи с туном способны сохранить разум.
Она поглядела на него и поняла, что он не боится. Как может он спокойно чистить свой дурацкий нож, когда совсем скоро у двери появится тун? Возможно, чародей уже поднимается на холм, обходит изгородь. От вновь нахлынувших образов мертвых стариков Анникен задрожала. Мирк отложил нож и обнял за плечо. Через тонкую ткань платья она ощутила тепло его тела.
— Он спросил меня, хочу ли я их смерти, — промолвила она, ощущая, как дрожь сотрясает тело.
Мирк вздохнул, как старик, рядом с которым рыдал младенец. С грустью вздохнул.
— Не вини себя, — сказал он. — Ты не могла бы им помочь.
Анникен отстранилась, поймала его взгляд.
— Я и не хотела, понимаешь? Сама его просила.
Снова разрыдалась, как распоследняя бабища. А когда утерла слезы, перед глазами встала тень, Анникен даже замутило от того, какой огромной эта тень была. Казалось, тьма разлилась повсюду в мире, затопила земли и небеса, и уже не взойдет солнце. Никогда не наступит рассвет. Только крохотная лучинка в углу забарахленого закутка еще сопротивлялась мраку, только сидевший подле мирк сопротивлялся холоду.
— Туну не нужны просьбы, он делает только то, что угодно самому. И заставляет чувствовать и думать разное. Не вини себя.
Анникен снова подняла на него глаза, ощущая какими тяжелыми сделались веки, распухшие от слез. Колдун или не колдун, а взгляд у него все ж обычный, теплый да немного растерянный. Подумалось, что вдруг растерян-то он как раз оттого, что девка жмется глупая да ревет почем зря. Мирк, будто снова почуяв мысли ее, отнял руку и отвернулся. Тогда Анникен приложила ладонь к его груди, ощутила, как под рубашкой колотится сердце.
— Ну чего ты? — спросил мирк с едва заметной нежностью.
Анникен отчаянно прижалась губами к его губам, а он не оттолкнул, стиснул ей плечи и загасил светец.
Глава 8. Руны и вихрь
У ветра четыре крыла и десяток когтистых лап
В каждой лапе по заблудшей душе
В каждой душе — дыра
Над гребнем поднимается зарево.Черный крылатый силуэт парит над водами залива.
Ночью он знатно повеселился. Сперва явилась эта девка, которая сама того не ведая развязала ему руки. Подумать только, он всерьез опасался человеческого ребенка, порченного вихрем. Ну, а потом настало время потехи. Он знал, что столько крови не требуется телу, но не мог удержаться. Кровь стариков вязкая и отдает тленом, но зато в ней много страха перед смертью. Отчего они так бояться неизбежного?
Мысли вертятся вокруг белокурой девки, хотя подумать стоит о рунопевце. Теперь ничто его не убережет. А если удастся вызнать имя, которым его одарили духи… Тогда Калма получит еще и душу предателя.
Сон прервался, когда первый луч солнца коснулся черного крыла.
В скудном свете утра локоны Анникен приняли оттенок золота. Она спала рядом на тесной лавке в убогом закутке, девушка, достойная чертогов королей.
Не хотелось думать, что этот рассвет может стать для нее последним, что рано или поздно, Ветер Полуночи доберется до нее, и сияние волос затмит тень. В мыслях он жалел о том, что поддался мимолетной страсти, но в то же время был благодарен. Он давно позабыл ощущения тепла и нежности, и с удивлением понял, что крупицы их еще рдели в груди.