Знать бы что делать с ними, с этими крупицами. По всему выходило, что они так же бесполезны, как мерцающие на небе звезды. Им не одолеть темноту, не заполнить пустоты светом и теплом. Дарованная Анникен нежность пропадет бесследно, как и сама девушка.
И все же умирать с крохотной крупицей любви не так страшно.
Снова будто наяву увидел он лестницу Калмы. Причудливое изваяние из мертвых тел, подпирающее небо и бесконечная вереница новых жертв. Среди них мелькнула светлая коса поверх плаща, подшитого волчьим мехом.
Боги предпочитают не замечать, люди вовсе никогда не осознают. Пока не станет слишком поздно. Что он может сделать? Ведь его смерть явится еще до заката.
Он поднялся медленно, чтобы не потревожить спящую девушку. Оделся. Аккуратно поправил край плаща, соскользнувший с нежного плеча Анникен. Положил сверху оберег Лахти. На девичьей коже воронья лапка выглядела уродливой побрякушкой, он прикрыл ее плащом, наказал оберечь.
Боль в ноге поутихла, кажется, припарка из мха действовала как надо. Мышцу все еще стягивало, поэтому шаг выходил неровным, но это уже было неважно. Яд хийси отступил.
Он прислушался у двери, но снаружи было тихо. Этой ночью снаружи буйствовал тун, так или иначе, а шуметь уже некому.
Аска глядела в потолок своими странными глазами. Когда он подошел ближе, перевела взгляд на него.
— Ты готов? — спросила она.
— А ты?
Аска фыркнула, совсем как настоящая девочка.
— Так жду, когда вы там намилуетесь.
Отвечать не стал. Рукоять костяного ножа легла в ладонь, будто сама давно просилась. Острие очертило на груди вихрь, камень и рощу, три основные руны, обозначающие смерть, дух и жизнь. Именно в таком порядке, линия за линией. Кожа лопалась покорно, выступала кровь. Взрезать нужно было глубоко, чтобы руны почуяли призыв, чтобы узнали хозяина. Сонные, голодные они имели право злиться, но их ярость нужно укротить, иначе они выпьют хозяина раньше, истончат за мгновение тело, а душу разорвут в клочья.
Грудь и живот покрылись алыми подтеками, кровь питала остальные руны — охранные, направляющие и боевые. Он чувствовал, как между кожей и мясом оживает, ворочается чужеродная суть, созданное тунами колдовство. Тысячи мирков сгинули, пытаясь ужиться с ним в одном теле, прежде чем Гинор вывел нужную последовательность шрамов.
С каждым мгновение на теле просыпались новые руны, он помнил каждую и каждая помнила его. Руны жаждали действия, они оголодали, они рвались в бой. Их сила расползалась по телу, рвалась к крохотной частичке тепла, застрявшей у самого сердца. Усилием воли он отогнал их ледяные щупальца, загнал на место.
Аска жадно смотрела, раздвоенный зрачок, казалось, потемнел еще сильнее.
Он закутал Аску в шкуру, поднял на руки. Тело девочки иссохло и почти утратило вес, одна только голова болталась из стороны в сторону, несоразмерно большая, с огромными ушами и покатым лбом. Он кинул взгляд на щучью челюсть и вышел из избы.
Вокруг царил холод, солнце тонуло в дымке, пропитанный влагой ветер с залива разметал редкие бесцветные волосы девочки-хийси. Крыша избы, в которой собирались не так давно старики-реннеры, была раскурочена в том месте, где виднелись почерневшие остатки дымовины. Жердины, составляющие тын, валялись как попало, на некоторые были насажены седые головы.
— Стой, — сказала Аска посиневшими от холода губами. — Сперва подопри дверь.
Он аккуратно уложил ее на снег, подкатил стоявший неподалеку пень к двери, упер под наклоном. Для верности подложил в прорех полешку.
— Эй, — раздался изнутри заспанный девичий голос. — Вы чего?!
— Оставайся у очага, Анникен, — сказала Аска своим скрипучим голосом, — а когда все закончится, уходи.
Анникен что-то кричала, но ее голос быстро остался позади и потонул в вое ветра.
Где-то неподалеку, они оба чувствовали, парил пресытившийся кровью тун. Но крыла у него всего два, и только пара когтистых лап.
Аска ткнулась лицом ему в грудь, кажется, снова уснула. Силы и воля покидали ее, скоро и вовсе растают как снег под весенним солнцем. Воды залива дыбились волнами, захлестывали намерзшие за ночь льдины, обмывали, терзали их. Порядок, устроенный богами, продолжался, пусть тун и сместил его на одну ночь. За зимой, как прежде, шествовала весна, льды таяли, а долгая ночь уступала свету. Мир перезимовал в очередной раз. Но лестница Калмы не перестанет прирастать. Покуда существует сама жизнь, бок о бок с ней бредет старуха-смерть.