Анникен перекатилась на живот, встала на четвереньки и подползла к сугробу из которого торчала рукоять. Обтесанная деревяха покрылась инеем, и Анникен взмолилась Хорту чтобы он направил ее руку, а не воля туна, как в прошлый раз. Это земля богов Реннерсгарда, и ни один чужак не в праве распоряжаться здесь как у себя дома.
Волны подтачивали лед, клонили, переворачивали одни льдины поверх других. Льдина, на которой оказалась она и колдуны вздрогнула, пошатнулась. Огромная волна поднырнула под нее, и Анникен почувствовала, как взмывает над водой. Она развернулась, успела заметить только, как побледнело тело мирка, как крепко несмотря ни на что стоит на ногах проклятый тун, и метнула топорик изо всех оставшихся сил. Ноги потеряли опору, и Анникен заскользила вниз к буграм темных волн.
Глава 10. Рыба-хийси
У боли должен быть предел. Тот край, за которым пустота и бесчувствие, тот скалистый хребет, за которым смерть. Но пока у боли существовали только грани. Оттенки, ступени и привкусы. Он захлебывался болью, она раздирала разум на части, заполняла собой прочие чувства, не оставляя место надежде.
Не существовало молитв, не было рядом богов, способных прекратить его мучения. А если бы они были, он молил бы о смерти. О черном омуте, холодном и безжизненном. Смерть ходила рядом в обличии туна, нашептывала заклятия, от которых кости покрывались коркой льда, а потом вспыхивали, как хворост на сильном ветру. Руны рвались наружу, их нестройные голоса расщепляли рассудок, но все-таки он чувствовал их защиту. Слабая, прозрачная вуаль, тонкая прослойка между кожей и мясом, внутри которой еще держалась его собственная душа.
Заклинание туна прерывалось злобными возгласами.
— Ты думал, мы дадим тебе сбежать?! — цедил он. — Думал, предательство сойдет тебе с рук?
Боль не отпускала, притуплялась едва-едва, но лишь для того, чтобы с прежней силой вонзить когти глубже в податливую плоть. В краткие мгновения затишья, разум прояснялся, возвращал зрение и слух.
Тун злился, тьма в глазницах колыхалась, пропитанная безумной яростью. Рана на щеке продолжала гнить, из нее вываливались сгустки чернильной крови, а остатки кожи повисли лоскутами. В прорехах мелькали осколки зубов и костей. Шепот становился похожим на шипение и посвист. Тун вряд ли ожидал такого исхода схватки, но это не помешает ему закончить заклинание, выскоблить душу, обратиться черной птицей и улететь. Возможно, он даже оправится, и колдовство Калмы вернет ему прежний облик.
— Ты видел их? Знаешь, что Гинор сделал с твоими родными? Он ведь показывал тебе. — Тун усмехнулся, тонкая полоска почернелой кожи сползла с его шеи, выступила темная кровь. — Они будут проклинать тебя, сидя в болотной утробе, пока их тела не превратятся в труху, а души не станут хийси. Вечно голодными демонами. Ты обрек их на это. Ты.
У ветра четыре крыла, а пятое простирается над миром,
У ветра десяток когтистых лап… у ветра…
Тун вновь принялся шептать заклятие, и резкая боль впилась в тело. Острые иглы вырастали под кожей, ледяные когти соскребали мясо с костей. Заклинание тянуло душу, которая изо всех сил старалась удержаться за тот единственный проблеск, оставшийся от искры тепла и надежды. Слух заполнял голос учителя. Ты знал, что так будет, мой Вороненок. Знал, и все равно предал меня. Проблеск угасал.
Внезапно тун замолчал, закачался. Или это качнулся мир, сам его порядок. С оглушительным хрустом и скрежетом, пространство вокруг пришло в движение, а изуродованное лицо туна исказила судорога. Лезвие топорика глубоко пропороло его плечо. Чародей отступил на шаг, здоровой рукой взялся за рукоять и вытащил лезвие.
— Дрянь, — сказал он.
И больше ничего сказать не успел. Его глаза расширились, рот приоткрылся от удивления, когда вслед за мирком, уцепившимся за его плащ, тун рухнул в воду.
После холода, кромсающего душу и тело, вода показалась теплой. Он открыл глаза, для того лишь, чтобы не увидеть ничего. Неясные тени, непрерывно меняющиеся, они заполонили собой все. Он смутно ощущал, как где-то рядом барахтается тун, пальцы все еще сжимали край тяжелого плаща. Он попробовал ухватить больше, дотянуться до худого тела, утащить на дно, но цепкие пальцы туна опередили, стиснули горло. Мелькнуло лицо с дырой вместо щеки, злоба и ужас в черных глазах. Он пробовал дотянуться до этих глаз, но тело мотало из стороны в сторону, погружая в стылую глубину. Ну и пусть.