Хийси выпутался наконец из ловушки и, жалобно скуля разномастными рожицами, уползал вглубь чащи.
В сапог сбегали ручейки теплой крови. Рана пульсировала недобро, сочилась кровью вперемешку с гнилой волчьей слюной. В этой слюне яда больше, чем у любой гадюки. Он поднял лук, и хотел дохромать до тела гюнне, чтобы забрать стрелы. Но передумал. Над лесом явственно раздавались взмахи тяжелых крыльев. Верхушки елей покачивал ветер. В робких его порывах ощущались ледяные нити. Не стоило мешкать, когда по следу идет злая метель.
***
Свет потускнел, как будто за облаками огромные крылья заслонили солнце. Воздух замер на мгновение, а затем обрушился стеной холода и снега.
Он припал к стволу ели, надеясь переждать первый сокрушительный вал метели, прижался щекой к коре. Вместе с колючей вьюгой, ветер нагонял темноту, стволы и очертания леса стремительно исчезали в ней. Казалось, само небо сползло вниз, окутало ледяной кутерьмой.
Но отнюдь не холод и ветер заставляли сжиматься от страха сердце. В неистовой буре чудилась злая воля, и пусть смилостивится над ним Укко, и станется так, что это всего лишь проделки хийси. Но небеса вновь остались глухи. В проплешинах теней за спиной, в отголосках ночи мерещился рослый силуэт. Вокруг творилось страшное полуночное колдовство. Он чувствовал это кожей и остатками воли. Он шел вперед, потому что не мог не идти.
Ногу при каждом шаге покалывало. В тенях и изгибах мерещились рожицы и пасти, огромный силуэт с дырами вместо глаз. Тогда он шарахался прочь, бежал и падал, снова бежал. Злая метель колыхалась вокруг. Колючий словно острия сотен стрел ветер настигал тело даже через одежду, под капюшон набился снег.
Он пробирался дальше. Сердце бешено колотилось в груди, мысли метались подобно снежинкам в круговерти бури. Надо идти. Потому что ужас, наколдовавший эту метель, где-то поблизости, и в каждой тени подступающих сумерек, каждом лесном силуэте виделся закутанный в черный плащ тун. С ним придет расплата и смерть.
Ветер сбивал с ног, кутал в сугробы, мороз пробирал до костей. Под кожей шептались сонные руны. Он снова заставил их умолкнуть. Ведь едва только даст им волю, охотник поймет, что одинокий странник-мирк и есть тот самый ученик Гинора, сбежавший по трусости от его гнева. И тогда случится бой, похожий больше на потеху, ибо ни одному человеку не одолеть туна.
Да, он боялся смерти и чувствовал, что она где-то рядом.
Деревья расступились внезапно. Снег под ногами сдвинулся, ушел куда-то вниз, увлекая за собой. Кубарем он скатился с карниза. Метель неслась вдогонку, снежный вал подталкивал в спину, туда, где виднелись темные силуэты крыш и очертания берегов.
Глава 2. Колдун в дровнике
Анникен сроду не видывала такой лютой пурги.
В одно мгновение сделалось темно, словно сумерки настали посредь дня. С ревом, с глухим посвистом метель ударила с северной стороны. Откуда-то из-за леса, а не с залива, как это бывало обычно. Снежные волны прокатывали по двору, скрадывая изгородь и покосившийся дровник. Все селение в миг окутала злая белая круговерть, в которой слышались песни чуждого людям наречия.
Анникен прикрыла ставень. Ни к чему ей, безмужней, долго засматриваться. Не ровен час, разглядит недоброе в подступающей ночи. Лучше бы лучинку зажечь да дров в печку подкинуть, но не хотелось тревожить сестру.
Аска по обыкновению спала. Возле ее ложа стоял крохотный идол Йены, символизирующий целительскую силу. Под одеялом угадывались очертания иссохших сестриных ног, по-мальчишечьи худая грудь медленно вздымалась и опадала. Сизые веки подрагивали в беспокойном сне. Аска походила на корявую куклу, вырезанную нерадивым умельцем из березового выворотня. Ни живая, ни мертвая.
Под крышей свистело, поскрипывали перекрытия. Анникен поднялась и встала под матицей, покосилась на щучью челюсть. Таких рыб в здешних краях не водилось, отец добыл оберег далеко к северу, на торжище в землях мирков. Говорил, будто тамошние обереги защищают от полуночного колдовства гораздо крепче, нежели рыбацкие побрякушки реннеров. Когда отец ушел на юг по зову ярла, Анникен снимать челюсть не стала, хоть в силе ее и сомневалась. Куда больше доверяла Оку Хорта — медной бляхе с выгравированным на ней глазом. Анникен продолжала надеяться, что хотя бы одним своим глазом бог-покровитель воинов посматривает за ее судьбой. Пусть видит, что она не сдается.