– Папочка, я знаю! С мамой бывает нелегко…
Он крепко сжал руки дочери в своих руках.
– Мне так хотелось увидеть, как она улыбается, увидеть хотя бы раз! Изабель, я не хочу обрекать тебя на такую же унылую жизнь.
– Папа, благодаря вам я всегда была счастлива!
– Я говорю о твоем будущем. Этот человек, шотландец… Ты ведь встречаешься с ним, несмотря на мои запреты, верно?
Шарль-Юбер почувствовал, как пальцы дочери выскальзывают из его рук, и попытался их удержать. Изабель потупилась.
– Да, папа. Но нечасто, поверьте!
– И ты правда его любишь?
Она замерла в нерешительности.
– Сильнее всего на свете.
– Вот как?
Глядя на руки, сжимавшие ее ладошки, Изабель вдруг осознала, насколько отец постарел. Через тонкую, как рисовая бумага, кожу с мягким рыжеватым пушком просвечивали синие вены. Неужели и его кожа почернеет, как кожа покойников, которых закапывают в снег в ожидании, пока оттает земля? Цинга унесла столько солдатских жизней… Она опасалась за здоровье Александера и носила ему яблоки из материнской кладовой.
– Я хочу, чтобы ты жила счастливо и в достатке, но временами приходится чем-то жертвовать. И скоро тебе придется сделать выбор, Изабель. Подумай хорошенько.
– Папа, я не очень хорошо понимаю, о чем вы говорите.
Он покачал головой. Изабель уголком простыни вытерла глаза. Сейчас не время для рыданий…
– Он тебя любит?
– Александер? Да.
– Это неудивительно. В тебя невозможно не влюбиться. А сказать тебе, дочка, я хочу вот что: я благословляю тебя, если твое сердце избрало этого… Александера Макдональда.
Ошеломленная, Изабель вскинула голову, чтобы посмотреть на отца.
– Вы меня… благословляете? Вы хотите сказать, что…
– Я понял, что сердцу не прикажешь и что терпение, возможно, и добродетель, но счастья оно не приносит. Есть натуры, которые умеют быть покорными, но ты, Изабель, так не сможешь. Ты слишком похожа на мать. Тебе будет трудно в это поверить, но Жюстина не всегда была такой, как теперь. Она была воплощением жизнелюбия, взрывом цвета в дождливый день, лучом солнца… В своем упрямом стремлении обладать этой женщиной… я погасил ее. Она сияла для другого, не для меня. Знай, Изабель, твою мать принудили к браку. Она меня не любила.
– Папа!
Признание взволновало Изабель до глубины души. Она отпустила руку отца, которую до сих пор сжимала в своих, и нахмурилась. Внезапно она вспомнила письма, случайно обнаруженные в старом сундуке. Тогда она решила, что они написаны отцом, хоть почерк был совсем другой. Вспомнила Изабель также и то, что последнее, написанное по-английски, она спрятала между страницами книги. Значит, эти письма написал матери чужой мужчина? У нее был возлюбленный?
– Папа, вы не обязаны мне об этом рассказывать.
– Я считаю, что обязан, и я хочу рассказать. Грехи прошлого не только отягощают совесть, Изабель, они душат меня. Ты очень многого не знаешь…
Шарль-Юбер поднял дрожащую руку, но она тут же упала на постель и сжалась в кулак. Он прищурился и как-то по-особенному посмотрел на дочь, потом отвернулся и продолжил:
– Мое завещание я передал нотариусу Пане, а он, в свою очередь, доверит его исполнение одному из своих коллег. Он тоже нездоров и старается больше отдыхать. Я сделал все, что следовало.
– Только не говорите о смерти! – взмолилась Изабель, закрывая руками мокрое от слез лицо. – Я не переживу, если вы умрете!
– Силы покидают меня, доченька, но такова воля Всевышнего. Твой брат Луи далеко, поэтому о последней услуге я попрошу тебя.
Изабель кивнула в знак готовности и заглянула в поблекшие глаза отца.
– Я сделаю все, о чем вы попросите, – пообещала она дрожащим от рыданий голосом.
– В моем кабинете, на самой высокой полке книжного шкафа, за стопкой корабельных журналов спрятана черная шкатулка. Я хочу, чтобы ты взяла ее и отнесла моему другу, который мне очень дорог.
– Вашему другу?
– Я говорю о Мари-Жозетте Дюнонкур. Она живет в Шато-Рише у своей сестры мадам Анны Шенье.
– У Анны Шенье, – повторила Изабель, чтобы запомнить имя. – А кто эта госпожа Дюнонкур?