Сотрясение вышло жестоким. Тело растянулось, затрещали позвонки… Инстинктивно пытаясь нащупать ногами землю, Александер забился в воздухе. Веревка впилась в шею, обжигая ее. Он начал задыхаться. «НЕТ, Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!» – звучал голос у него в голове. Но ни звука не вышло из стиснутого горла, как ни глотка воздуха не могло в него проникнуть. Шея у него не переломилась, он умрет задохнувшись…
– Проклятье! Перерезайте веревку!
Руки подхватили его, приподняли, стали трясти. О чудо! Воздух ворвался в легкие, возвращая его к жизни. Он никак не мог надышаться.
– Александер, вы меня слышите! Алекс!
Платок упал с глаз. На фоне молочно-белого неба прорисовался силуэт мужчины. Он склонился над ним и стал ощупывать его шею и грудь.
– Александер, отвечайте, черт побери!
Голубые глаза умоляли, смотрели с такой тревогой… На мгновение Александер готов был поверить, что рядом с ним мать.
– Ар-чи…
Имя с трудом вырвалось из нестерпимо болевшего горла. Дрожащей рукой он схватился за воротник офицерской куртки своего дяди, который протягивал ему документ с печатью губернатора Квебека.
– Александер, это помилование! Мюррей подписал помилование! Макферсон и Флетчер во всем сознались. Слышите? Вы свободны!
Александер кивнул и закрыл глаза, но слезы не шли. Спасибо Господу, он жив! Но вот свободен ли? Увы, нет.
Мокрые пальцы Мари замерли над рубашкой. Пощелкивая ими, она увлажняла полотно, прежде чем поставить на него тяжелый разогретый утюг. Изабель наблюдала за служанкой и не видела ее. Мыслями она была далеко.
Жюстина с Мадлен подавали реплики Ти-Полю, который снова читал басни Лафонтена. Но Изабель не слышала их голосов. Единственным звуком, удерживавшим внимание молодой матери, было посапывание младенца, сосущего грудь кормилицы. Женщина баюкала его и тихонько напевала. На полу стояла колыбель из кленового дерева, в которой дожидался своей очереди второй младенец.
Он был спеленат до подмышек и махал ручками. Габриель… Через два дня после родов Мадлен попросила кузину выбрать для мальчика имя. «Если ты не назовешь его, я сделаю это сама! – заявила Мадлен. – Что касается священника, то мы уже договорились о крестинах. Опасно отдавать невинную душу на милость злых сил!»
Изабель потеряла интерес ко всему, включая и ребенка, поэтому даже не подумала об имени. Супруг выразил желание, чтобы мальчика назвали Пьером, но Изабель из чувства противоречия отказалась. Предлог выглядел убедительно: когда два человека в семье носят одно имя, это создает некоторые затруднения.
Сначала она склонялась к имени Шарль, потом подумывала о Юбере. Но воспоминание об обещании отца, которое так и осталось невыполненным, заставило ее передумать. Об именах Александер или Алекс, разумеется, и речи не шло. Пьер предложил имя своего отца – Иоаким. Изабель только поморщилась. После длительных размышлений она наконец остановилась на имени Габриель. То, что ребенок родился на улице, названной в честь этого святого, могло показаться любопытным совпадением. Но ведь она всегда могла сказать, что это сам архангел подсказал ей его. Как бы то ни было, имя было благозвучным и не вызывало неприятных воспоминаний. Габриель – в честь архангела! Да будет так! И на следующий же день дитя крестили по обычаю католической церкви. Младенец получил тройное имя – Жозеф Габриель Шарль Ларю.
Прошел месяц. Изабель медленно поправлялась после родов, которые едва не стоили ей жизни. О последних минутах родовых мук остались короткие смутные воспоминания. Она будто бы слышала крик Габриеля и причитания Мадлен… Потом вспомнила, как Пьер пришел ее навестить – уже на следующий день и вне себя от гнева. Да, младенца он видел: мальчик крепкий и здоровый и чувствует себя отлично. Да, он гордится тем, что у него родился сын. Но тут же вскричал с холодностью, которой прежде она в нем не замечала: «Последний бродяга в ла-Прери-а-Вашер уже знает, кто отец ребенка!» Но крик мужа не произвел на Изабель никакого впечатления. Только она знает наверняка, откуда у маленького Габриеля такие яркие рыжие волосики!
Писк привлек ее внимание к покачивающейся колыбели. Мадам Шикуан, похлопывая по попке собственного сына, тоже покосилась на колыбель. Младенец срыгнул, и Мадлен подняла голову на звук. Она посмотрела на кормилицу, потом перевела взгляд на свою кузину. Кормилица как раз положила своего малыша в колыбель, чтобы взять на руки второго, громкими криками требующего свою порцию молока.
Изабель наблюдала за происходящим с безразличием, которое Мадлен находила возмутительным. И как только мать может равнодушно слушать крик своего малыша? Его кормит другая, этим никого не удивишь. В буржуазных семьях дамы часто прибегают к услугам кормилиц. Но позволять чужой женщине ласкать и баюкать своего ребенка? Ну нет! С момента рождения Габриелю было отказано в счастье материнских объятий. Изабель упрямо отказывалась брать его на руки, а в первые дни даже не смотрела на него. Мадлен, которой не суждено было познать радость материнства, это поразило до глубины души.