- Вирдж… - голос Эмриса был хриплый и тусклый. - Она — твоя сестра… сестра!
Немыслимо, но ты улыбнулся, тонко, опасно, но Эмрис на тебя не смотрел и поэтому ничего не увидел.
- Она — НАША сестра, Эмрис, - тихо сказал ты. Твой взгляд был красноречивее любых слов, когда ты взглянул на меня. Мне хотелось прикрыться, но я не стала поправлять сорочку. Я приблизилась к Эмрису, погладила еще по колючей щеке, заставляя поднять на меня глаза. Он стоял, как вкопанный, пока пальцы мои расстегивали пряжки его камзола, позволил снять его. Когда я положила ладонь на его грудь, услышала, как тяжело, неистово бьется под гладкой горячей кожей его сердце. Это Эмрис, Эмрис, с которым мы всегда были неразлучны, - повторяла я себе. Он на голову выше меня, почти такой же высокий, как ты, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы соединить свои губы с его. Терпкость вина, его сладость и вкус чужих незнакомых губ, немного горький, пряный, чуть соленый… Он не оттолкнул меня, не бросился сломя голову прочь от нас. Минуту он стоял, пока я целовала его, потом жадно, торопливо обхватил мою голову ладонями, отброшенный кубок упал на каменные плиты и вино пролилось на них и мою сорочку, как багряная кровь. Эмрис целовал меня ненасытно, как пьяный или безумец, в нем не было и доли твоей нежности или искушения. Я впилась ногтями в его пальцы, ноги мои подкашивались, сознание то меркло, то вдруг обретало невиданную дотоле четкость. Я знала, что ты этого хочешь и ждешь от меня, и видят боги, за те недели, что мы провели здесь, я делала все, чего ты хотел, и даже уже не краснела. И теперь ласки Эмриса и твои смешались, тело мое горело, как в лихорадке под неистовыми поцелуями Эмриса. В нем не было твоей искушенности и изощренности, но была искренность, сродни моей. Ты поднес к моим губам полный кубок вина, и я пила его мелкими глотками, а ты слизывал капли вина с моего подбородка и груди. Потом твои губы накрыли мои, заглушая вскрик. Как в нашем далеком детстве, ты ласково гладил мои мокрые от слез щеки кончиками пальцев, успокаивающе, осторожно.
- Тише, тише, Сирин, - шепнул ты в мои открытые губы. Я плакала не по себе, мои руки рассеянно и нежно перебирали темные волосы Эмриса, голова его покоилась на моей груди, он благодарно поцеловал мое плечо, не выпуская из объятий. И мы трое долго лежали, глядя, как догорают и плавятся большие восковые свечи в канделябре, и ночь вступает в свои права…
После той ночи все изменилось. Мы с тобой словно разделили нашу тайну. Не знаю, тяжело ли было хранить ее Эмрису, но иногда я ловила его взгляд — в нем было отчаяние, какая-то обреченность… Но бывало это в те часы, когда мы не оставались наедине в башне Любви, и я отбросила эти мысли. Теперь, когда нам не было нужды притворяться перед ним, все стало иначе. Мы часто уезжали втроем на охоту или прогулку, мчались сломя голову по лесу, и солнечные зайчики, проглядывая сквозь густые ветви деревьев, слепили нас. А после, усталые, довольные своей шалостью, мы оставляли коней на привязи в маленькой рощице и шли к реке. Не стесняясь больше ни тебя, ни Эмриса, я скидывала платье, иногда украдкой поглядывала на вас обоих, пока вы тоже раздевались, сравнивая невольно. Ты был выше и гибче Эмриса, под гладкой кожей угадывалась дремлющая сила, в тебе была грация опасного зверя, которую я так любила. Эмрис унаследовал от матери более смуглую кожу, он был скорее коренаст, чем высок, темные волосы у него были прямые, только глаза — драгрейновские, ярко-голубые. Эмрис старался не смотреть, как я нагишом вхожу в воду, ты же смотрел всегда, если даже я не видела, то чувствовала твой взгляд, от него внутри все сплеталось в тугой комок желания. В один из таких дней мы предались любви прямо на берегу, на наспех расстеленом плаще Эмриса.
- А если нас кто-нибудь увидит…
Трава щекотала мне щеку, в спину упирался мелкий камешек. Ты только рассмеялся над моими страхами.
- Здесь бываем только мы, трусишка.
И вскоре мы напрочь забыли и о том, что нас могут застигнуть здесь, и о необходимости возвращаться в Рутверн.