Любви напрасно сердце ждет,
И грудь мою тоска щемит!
Кто более всего влечет,
Та менее всего сулит…
Ни жив ни мертв я. Не грызет
Меня болезнь, а грудь болит.
Любовь - единый мой оплот,
Но от меня мой жребий скрыт, -
Лишь ты одна сказать могла,
В нем гибель или благодать.
Затмила мне весь женский род
Та, что в душе моей царит.
При ней и слово с уст нейдет,
Меня смущенье цепенит,
А без нее на сердце мгла.
Безумец я, ни дать ни взять!..
Мои пальцы заблудились в твоих темных, чуть вьющихся волосах, полузакрыв глаза, я слушала твой голос, тихий, чуть насмешливый над самим собою и той прекрасной, кому посвящены были эти стихи. Потом ты приподнялся на локте, поймал мою руку и прижал к губам.
- Кажется, я влюблен, Сирин, - заговорщицки прошептал ты, и я невольно покраснела от важности твоей тайны и смутной зависти, ибо ты был мужчиной и уже взрослым мужчиной. Но больше всего я завидовала той женщине, которую ты полюбил…
Вскоре после этого отец отослал тебя надолго в Приречье, и эти месяцы показались мне вечностью. Я вполуха слушала учителей изящной словесности и письма, ошибалась в фигурах танцев и в языке. Мой мир потускнел, и я ждала, когда ты вернешься. И даже Эмрис не мог развеселить меня, хотя я понимала, что ты был средоточием и его мира тоже, и тоскуешь ничуть не меньше...
Марианна едва успела разобрать мои волосы и переплести их, как из-за деревьев маленькой рощицы неподалеку показался Эмрис.
- Ты готова, Сирин? Пойдем скорее, они уже едут!
Едут! Сердце мое выпрыгивало из груди, щеки пылали. Я припустила бегом, путаясь в подоле платья. У рощицы были привязаны наши лошади, Эмрис подсадил меня, потом Марианну, которая ехала со мной, держась обеими руками за мою талию. Кивнув нам обеим, Эмрис пришпорил своего коня. Я бы пустила свою кобылку Ирис галопом, но Марианна крепко вцепилась в меня. В досаде я обернулась. Разве она не понимает! Я готова была идти пешком, бежать в крепость, но вместо этого осторожно тронула поводья и Ирис пошла неширокой рысью.
Когда мы наконец въехали в ворота, там царила праздничная суматоха. Должно быть, ты уже во дворце, я увидела взмыленных коней, которых помощник конюха вел на конюшню. Я взбежала по ступеням, пронеслась по коридорам. Двери каминной залы были открыты, я увидела отца и матушку, она взглядывала на тебя и то и дело словно невзначай касалась тонкой рукой твоего плеча или рукава рубашки, словно желая удостовериться, что ее ненаглядный сын наконец дома. Первым меня заметил Эмрис, легонько толкнул тебя в бок, и ты наконец тоже посмотрел на меня. Теперь, оказавшись так близко к тебе, я оробела, стала неуклюжей и глупой. Я смотрела на тебя, ревниво замечая все перемены, что случились за эти долгие-долгие месяцы. Ты показался мне выше и шире, чем я запомнила, волосы твои чуть отросли, но лицо было гладко выбрито, в ярко-голубых глазах плеснулась та же Драгрейновская синь, что была и в моих, и в глазах Эмриса. Милостивые боги, ты был таким взрослым, таким красивым! Самым красивым мужчиной Севера! Я просто любовалась тобой, минуту мы глядели друг на друга, я уже хотела поприветствовать тебя чопорно и вежливо, но тут ты шагнул ко мне и обнял, на миг оторвав от пола.
- Сирин! Как ты выросла! - шепнул ты мне в макушку, и я покраснела еще больше. Потом ты поставил меня на ноги и день пошел своим чередом. За столом ты рассказывал о своей поездке на Рейн, через земли Приречья и вольных городов. Ты говорил уверенно, с превосходством человека, кто по праву будет владеть величайшим государством материка, и я, и Эмрис, слушали тебя, втайне завидуя, ибо пока ни он, ни я не выезжали от Рутверна дальше, чем на десяток лиг. Принесли третью перемену блюд, ты говорил с отцом и я поразилась, что ты больше не ищешь его одобрения или похвалы, будто каким-то удивительным образом эта поездка изменила тебя и ты стал ему ровней. Но иногда ты бросал на меня короткие взгляды и улыбался. И улыбка эта согревала мне сердце.